За синей птицей

Нолле Ирина Алексеевна

— Ну как — все в порядке? — спросил он, проходя вдоль барака.

— Все в порядке, гражданин комендант. В бараке ночуют Воронова и Добрынина.

— Почему? — строго спросил он.

— У них там побелка не закончена.

Свистунов обошел ряды коек. Все действительно было в порядке: ни одной пары обуви не валялось у кроватей, ни одной телогрейки не висело на стенах.

— А где устроились Добрынина и Воронова?

— На моей койке, — Анка показала в дальний угол барака. — Приставили скамейку, чтобы было пошире.

— Кто тебя сменяет?

Анка назвала фамилию девочки. Комендант еще раз оглядел спящих и вышел.

«Черт его принес… Ну, да зато больше никто не придет…» Анка уже убедилась, что все спят крепким сном, но из осторожности подождала еще полчаса. Тихо… Ну, теперь, кажется, можно. И угораздило же эту

дуру Клавку схватить ее телогрейку перед самым выходом в лес! Обрадовалась, что из стационара вырвалась… Сколько пришлось пережить Анке, пока Клавку искали. О том, что Смирнова потерялась, Анка узнала в столовой, где она была дежурной. В лес Анка не пошла, это ее совсем не интересовало — таскаться по кочкам и кустарникам и собирать крапиву. Кроме того, она должна была непременно достать часики Ведьмы из своей телогрейки и перепрятать их. Впрочем, если бы даже Клава и обнаружила в подкладке часы, то кто докажет, что не сама она зашила их в телогрейку Анки, чтобы отвести от себя подозрение? Анка ни разу не была в квартире завпроизводством, а после того как передала ей переписанные стихи Гали и собственное свое письмо, то и подавно старалась держаться подальше от Риммы Аркадьевны. Не хватало того, чтобы Ведьма догадалась, кто автор записки! Анка покажет себя, но уж конечно не на такой ерунде, как доносы на Белоненко или кража часов. Эти часы она нашла в цехе еще задолго до того, как началась шумиха. Они лежали на полу около спецмашины, прометывающей петли. Только дурак или слепой мог их не заметить — лежали на самом виду. Часики не ахти какие, так, ерунда, но, когда Анку переведут на женский лагпункт, они ей там могут пригодиться. Нет, но до чего же глупа Клавка! Утащила какое-то поганое колечко да еще закатила истерику. «Не брала, не брала…» — мысленно передразнила Анка Клаву. — «Кто тебя, дуру, спрашивал, брала ты часы или не брала?».

Анка оглядела барак еще раз и направилась к вешалке. Свою телогрейку она нашла не сразу — она висела под другими. Накинув ее на плечи, Анка неторопливо вышла в тамбур, а оттуда — в «комнату гигиены», где стояли умывальники и бочки с водой. Здесь было почти темно — лампочек не хватало. Свет падал из узкого окна — уже начинало светать.

Анка повернулась лицом к окну и стала подпарывать нитки, подхватывая их ногтем. Еще минута, и на ладони ее тускло блеснули маленькие часики на узком браслете. И тотчас же кто-то положил ей руку на плечо. Комендант!

— Ну что ж, Воропаева, — будничным голосом сказал он. — Пойдем…

Глава шестая

Белое и черное

Галя Левицкая вышла из кабинета полковника Тупинцева, непочтительно хлопнув дверью. Хорошо, что обивка была мягкой и дверь только глухо стукнула. Впрочем, Галине меньше всего было дела до того, как отнесется замначальника Управления к ее поведению. Впервые в жизни она почувствовала себя оскорбленной до слез. Впервые она оказалась в положении человека, стоящего перед высокой глухой стеной, о которую можно хоть головой биться, хоть кулаками стучать — она останется все такой же непроницаемой и бесстрастной.

«Какое он имел право? Как он смел! Что он — следователь, а я подследственная? Это же форменный допрос! И этот тон, и этот взгляд, и эта отвратительная манера вертеть в руке первый попавшийся предмет… „Почему вы отказываетесь подписать?“ — мысленно передразнила она Тупинцева. — Как же! Так я тебе и буду подписывать всякую грязь…».

Вчера вечером ей по телефону передали приглашение Тупинцева явиться к нему в Управление. Галя не смогла предупредить о своем отъезде Белоненко — он сам был где-то на соседнем лагпункте. Горин проводил ее до теплушки и попросил не задерживаться. Он не разделял ее тревоги, вызванной неожиданным приглашением к высокому начальству.

— Скорее всего, — сказал он, — это касается перевода Воропаевой и Волкова. Нам давно обещали решить этот вопрос.

— Странно, — пожала плечами Галя, — почему же — меня, а не капитана или вас?

— А вдруг ему захотелось поговорить с хорошенькой девушкой? — пошутил Горин. Но тревожное состояние не покидало Галю всю дорогу от колонии до Управления. Никогда еще не приходилось ей разговаривать с полковником Тупинцевым, на которого девушка всегда смотрела глазами, полными уважения и почтительности. Борис Николаевич пользовался в Управлении достаточным авторитетом.

Высокий, подтянутый,

чуть полнеющий, но с легкой и быстрой походкой, этот серьезный и строгий человек вселял в Галю благоговейный трепет. Если ей случалось встретиться с ним в коридорах Управления, девушка спешила уступить ему дорогу, торопливо и благодарно отвечая на его сухое, короткое приветствие. И конечно, меньше всего могла предполагать Галя, чем окончится ее первое общение с этой недосягаемой личностью. Сначала строгий и величественный образ слегка потускнел и словно подернулся туманом. Потом сквозь эту дымку стали проступать незнакомые и уже искаженные очертания. Гале казалось, что перед ней сидит не полковник Борис Николаевич Тупинцев и что это не он произносит слова, которые Галя могла определить только как чудовищную клевету. И, наконец, все зашаталось и рухнуло.

— Это мерзость! — возмущенно крикнула Галя. — Вы не смеете говорить так о капитане Белоненко! Вы не смеете оскорблять Горина! Все, что написано в этих грязных доносах, — это ложь и клевета… Как вам не стыдно верить сплетням? Как вам не стыдно расследовать такую грязь?..

Она не замечала, как что-то меняется в лице Тупинцева, как все быстрее и быстрее вращается в его длинных, нервных пальцах карандаш, какое недоброе выражение приобретают его глаза.

— Значит, — холодно спросил Тупинцев, дав Гале вдоволь накричаться, — значит, вы отказываетесь помочь мне в расследовании этого дела? Я не требую, чтобы вы подписывались под этими, как вы их называете, доносами. Я прошу вас скрепить своей подписью то, что говорили вы сами. Ведь вы же не отрицаете, что между начальником колонии и заключенной Вороновой существуют отношения, выходящие за пределы дозволенного?

Галя закусила губы. О, как это подло! Воспользоваться ее неопытностью, ее доверчивостью и вызвать ее на «дружеский разговор», за которым скрывался самый настоящий опрос свидетеля! Он начал этот разговор издали. Спрашивал о порядках в колонии, о тех трудностях, которые приходится испытывать в работе с несовершеннолетними; зачем-то спросил о деревьях и кустарниках, которые рассаживают в зоне; потом перешел к вопросам культработы и производства. И Галина, тронутая и польщенная вниманием самого полковника Тупинцева к таким мелочам, как озеленение колонии, внеочередные письма Марины Вороновой домой, совместные совещания вольнонаемных сотрудников и воспитанников, рассказывала не только о том, что в действительности происходит в колонии, но и о своем отношении к происходящему. А он слушал, изредка задавая ей вопросы, что-то записывая на лежащем перед ним листе бумаги, иногда открывая какие-то папки и делая пометки там. И только когда он задал ей осторожный вопрос: «А как вам кажется, колонистка Светлова действительно питает какие-то нежные чувства к воспитателю Горину?» — Галя насторожилась и стала ощущать смутное чувство беспокойства и неловкости. «Значит, заключенная Воронова пользуется неограниченным правом посылать письма домой?.. И как часто посещает она квартиру Белоненко?.. До приезда в колонию Риммы Аркадьевны Голубец обсуждался вопрос о назначении Вороновой инспектором? Это значит — вместо вас?..».

Ответы Гали становились все невнятнее, все больше росло в ней чувство протеста и возмущения. А когда он, мельком взглянув на нее, стал читать то, что записывал («с ваших слов!»), — она, оскорбленная и взволнованная, стала говорить ему, что все записанное им звучит совсем не так, как было сказано ею; что она не ожидала «допроса»; что это нечестно — записывать сказанное в частной беседе… И тогда она увидела перед собой лицо совершенно незнакомого ей человека. Этот человек бесстрастно смотрел на нее и ровным голосом произносил совершенно чудовищные слова — о связи начальника колонии с заключенной, о разложении воспитанниц, которые влюбляются в воспитателей, о фантазии капитана Белоненко превратить исправительно-трудовую колонию в детский сад, о нарушении элементарных правил, существующих в системе исправительно-трудовых учреждений… Больше всего была потрясена Галя Левицкая тем, что все мелочи, все детали, имеющие отношение к Белоненко и Вороновой, собранные и записанные Тупинцевым, приобретают характер, действительно компрометирующий Белоненко. Это казалось Гале каким-то фокусом: берут тонкий шелковый платочек, прячут его в коробочку, и через секунду оттуда вылетает птичка. В устах полковника Тупинцева даже такое, казалось бы, невинное дело, как кустарники в зоне, принимало неожиданно грозное и таинственное звучание.