За синей птицей

Нолле Ирина Алексеевна

Капитан поднял руку, успокаивая ребят:

— Спокойно! — но голос его потонул в гуле других голосов.

«Надо дать им накричаться», — решил он и отошел к столу, где сидели воспитатели и комендант. Еще несколько секунд стоял взволнованный шум, потом постепенно стал водворяться порядок. Колонисты еще перешептывались, переговаривались, но уже не кричали и не вскакивали со скамеек.

— Я обязан, — продолжал Белоненко, — сделать все, чтобы вернуть часы, и обращаюсь ко всем вам: сделайте и вы так, чтобы пропажа была обнаружена и возвращена хозяйке. Если среди воспитанников

вот в этом зале сидит сейчас человек, который совершил этот проступок, пусть он подумает, какое оскорбление нанес он всем, и пусть решит, что он должен сделать, чтобы немедленно же, сегодня, в течение одного часа, исправить свою вину. Часы должны быть переданы мне, или Римме Аркадьевне, или любому из воспитателей в течение этого часа. Как это будет сделано — меня не касается. Сумел взять — сумей положить на место. Не скрою, что подозрение в первую очередь падает на тех, кто сегодня был на квартире у завпроизводством. Это…

— Я не брала! Я не брала часы!

Белоненко оборвал фразу на полуслове. Все головы повернулись на крик. Он раздался с левой стороны, где сидели девочки. Несколько секунд все сидели словно в оцепенении. Даже те, кто находились рядом с Клавой Смирновой, не шелохнулись, не сделали к ней ни одного движения. Потом вокруг нее образовалось пустое место: девочки отшатнулись, не сводя с нее испуганных и растерянных глаз. Клава была неузнаваема — так страшно изменилось ее лицо, так безумны были ее глаза и рот, замерший в крике.

Первой опомнилась Лида. Она схватила Клаву за плечи и стала трясти:

— Мышка, Мышка… Ты что?.. Мышка, это я, ну посмотри на меня.

Но Клава отталкивала ее, тянула руки к капитану и кричала:

— Я не брала часов! Не брала!

Белоненко успел сказать коменданту и Горину:

— Организуйте выход по баракам… Скоренько… — и, спрыгнув со сцены, быстро подошел к Смирновой.

Клава бросилась к нему, схватила за рукав гимнастерки и шептала: «Не брала… честное слово…».

— Успокойся, — Белоненко положил руку ей на голову. — Никто тебя и не подозревает. Ну, взгляни на меня. Подними голову… — Он говорил с ней, как с больным ребенком, да и все другие думали, что Клава внезапно заболела. Вспышки нервной истерии иногда бывали у воспитанников, и Белоненко, зная, что Клава была под бомбежкой, объяснил ее состояние нервным потрясением.

— Я не брала часы… — умоляюще глядя на него, повторила Клава. — Я была у нее, но часы… — и залилась слезами.

— Ну не брала, и очень хорошо, — успокаивал ее Белоненко. — Тот, кто их взял, если только они действительно были взяты, тот, наверное, уже понял и вернет их.

К ним проталкивались Марина и врач Софья Львовна.

— Она сегодня весь день дурила, смеялась… — взволнованно шептала капитану Нина Рыбакова. — Я еще ей сказала, что не к добру… — У Нины задергались губы и задрожал подбородок. — Ее надо в стационар отвести…

Софья Львовна осторожно привлекла Клаву к себе.

— Пойдем, девочка, — сказала она. — Я тебе сейчас дам капель, и ты немножко полежишь. У нас там тихо, никого нет… Пойдем.

— Да нет, нет же! — Клава вырвалась

из рук Софьи Львовны. — Ничего у меня не болит, я не пойду в стационар. Я совсем здоровая… Мне нужно к начальнику, я ему скажу… Иван Сидорович, пусть они меня отпустят, я пойду к вам…

Белоненко переглянулся с врачом. Она кивнула головой.

— Хорошо, Смирнова, пойдем ко мне. А где твоя телогрейка?

Клава нетерпеливо ответила:

— Я ее в цехе оставила, когда «большой сбор» заиграли. Да ведь тепло… — Но Клава дрожала, и Галя Левицкая набросила ей на плечи свой платок.

— Мне потом зайти к вам? — шепотом спросила Галя Белоненко.

Клава повернулась к ней:

— Нет, вы сейчас пойдете, вместе с нами… — Она оглянулась, словно разыскивая кого-то, но в зале было уже пусто: комендант, Горин и Толя Рогов успели выпроводить воспитанников в бараки.

— Где Маша? — спросила Клава. — Ну, это все равно. Мариша, я тебе хочу что-то сказать… — Она взяла Марину за руку. — Ты пойди в наш барак… Там у меня под подушкой…

Марина выслушала ее, кивнула головой и быстро вышла. Клава глубоко вздохнула и посмотрела на Белоненко.

— Ну, вот и все… Пропало мое бирюзовое колечко… «У нее бред», — подумал Белоненко и спросил Софью Львовну:

— Вы думаете, ей обязательно надо пойти ко мне?

— Да, пусть идет… А через несколько минут я подойду туда.

В кабинете Белоненко Клава села на стул, сложила руки на коленях и молча, напряженно стала смотреть на капитана, который, желая дать ей успокоиться, перекладывал на столе папки. Он ждал, что она заговорит первая. Но она молчала, следя за его движениями.

— Наверное, сейчас придет, — произнесла, наконец, девочка.

— Кто?

— Марина…

— Конечно, она сейчас придет. Да вот, кажется, и она!

— Нашла? — Клава поднялась навстречу Марине и протянула руку. Марина передала ей что-то завернутое в розовый лоскутик. Клава осторожно развернула его, пристально посмотрела на ладонь, где лежал какой-то маленький предмет.

Как бы налюбовавшись, Клава разогнула пальцы. На розовом лоскутке шелка лежало дешевое тоненькое колечко с голубым камушком.

— Вот, — сказала она и положила колечко на стол. — Возьмите… А часы я не брала. Там никаких часов не было. Да если бы и были, мне они совсем не нужны.

— А колечко ты взяла там, в комнате? — спросила Галя.

Клава вздохнула:

— Там… Шкатулка у нее такая красивая, и в ней разные вещицы лежат. А колечко было сверху. Римма Аркадьевна пошла на кухню. А я посмотрела на него и взяла…

— Тебе оно понравилось? — опять спросила Левицкая.

Тень набежала на лицо Клавы. Она опустила глаза, и лицо ее болезненно искривилось.

— Потому что такое было у моей мамы, когда мы попали под бомбежку, — чуть слышно сказала она. — На руке оно у нее было… у мамы. А когда я очнулась да посмотрела, руки-то этой и не было… Оторвало руку… И узнать маму было нельзя… Вы теперь меня за него судить будете? — она кивнула на колечко. — Я ведь его украла. А часы нет, — покачала она головой, — часов не брала и не видела даже…