За синей птицей
Шрифт:
— Какое право вы имеете допрашивать меня? — в запальчивости повторила Галя.
Тупинцев с холодным неодобрением взглянул на нее и снова опустил глаза в свои бумаги.
— Это не допрос. Я не следователь, и меня интересует только то, что имеет отношение к нарушению инструкций и приказов центра. Вы поняли это?
— Нет! — крикнула Галя. — Ничего я этого не поняла и понимать не желаю! Мне понятно только одно: вы занимаетесь собиранием сплетен и хотите из этой мерзости что-то сделать! Но вам это не удастся! Слышите? Не удастся! Кроме вас есть здесь другие люди, и они не позволят, не позволят…
Больше говорить Галя не могла и выбежала из кабинета, хлопнув дверью. Торопливо сбегая по лестнице, она решила обязательно зайти к секретарю партбюро
Дверь его комнаты была закрыта. Наверное, бюро уже началось, и Галя опоздала. Из соседней комнаты вышла инспектор отдела Раиса Марковна, кивнула Гале.
— Ты к Василию Ивановичу? Он на бюро. Что это, какая ты красная? Как из бани… Заходи к нам, я сейчас вернусь.
— Нет… — Галя расстроилась еще больше. — Я пойду, Раиса Марковна… До свидания.
Раиса Марковна проводила ее до конца коридора, рассказывая о сотруднице отдела Ниночке, которая выходит замуж за офицера из подшефного Управлению военного госпиталя. Галя почти ничего не слушала и рада была, когда Раиса Марковна оставила ее.
Проходя мимо последней у выхода двери, Галя остановилась: «Может быть, есть письма?» — и вошла в комнату. Пожилая женщина в очках и с усталым лицом повернулась на скрип двери. Узнав Левицкую, сняла очки и приветливо сказала:
— Вот хорошо, что не забываешь старуху… Проходи, Галочка. Я о тебе соскучилась.
Они поздоровались. Анна Максимовна сказала, что работы прибавилось, потому что теперь дано разрешение чаще писать письма, и что совершенно невозможно проверить вдвоем с Мусей такое количество почты.
— Вон возьми в ящичке, — показала она на высокий стеллаж с делениями. — Вам тоже там что-то есть. Кстати, для вашей Вороновой есть новость! Ее дело или пересматривается, или уже пересмотрено, я точно не запомнила, но, во всяком случае, что-то в этом роде. А ты что — заболела? — почти повторила она вопрос Раисы Марковны. Меньше всего хотелось сейчас Гале быть предметом внимания и забот сотрудниц — людей не настолько близких ей, чтобы рассказать о том, что произошло в кабинете Тупинцева. А рассказать было просто необходимо, потому что ей было трудно разобраться во всем одной. Анна Максимовна — хорошая, милая женщина, но она была не тем человеком, который помог бы Гале. Поэтому, взяв небольшую пачку писем и ответив Анне Максимовне, что она здорова, но просто немного устала, Галя попрощалась и поспешно вышла из комнаты.
У небольшого навеса, где останавливалась теплушка, Галя увидела женщину в светлом платье и с небольшим чемоданчиком в руке. Занятая своими мыслями, она прошла было мимо, но услышала, как ее окликнули по имени.
— Вы не узнали меня?
— Гайда! А я думала, что вы уже освободились. — Галя поздоровалась с Лизой.
— Освободилась, уже полгода. Теперь работаю вольнонаемной. А вы здесь по делам?
— Да, — нахмурилась Левицкая. — Была в Управлении.
Гайда внимательно посмотрела на нее:
— У Тупинцева?
— У него… А вы почему догадались?
— Так ведь, — Гайда слегка пожала плечами, — здесь у нас почти все становится известным… Знаете что, пройдемте немного вон туда. Теплушка будет минут через пятнадцать. Мне хочется поговорить с вами. Нет, не думайте, что я собираюсь вас расспрашивать о том, что явилось предметом разговора полковника Тупинцева. Впрочем, и об этом нетрудно догадаться…
Они подошли к молодым березкам, и Гайда предложила сесть.
— Здесь хорошо — тень… Я хочу попросить вас, Галина Владимировна, передать от моего имени капитану Белоненко несколько слов. Вы исполните мою просьбу?
— Пожалуйста, — несколько удивленно ответила Галя.
— У Белоненко много друзей, — продолжала Гайда, — но есть у него и враги. — Она немного помолчала, покусывая зубами сорванную травинку. — Полковника Тупинцева я знаю очень давно, — медленно произнесла она. — Еще до того, как я попала в эти места. Этот человек никогда не останавливается на полдороге… Не думайте, однако, что он какой-то зверь и что в нем все дышит злобой и жестокостью. Нет, он просто убежден только в своей
— Да, — нерешительно ответила Левицкая, — мне теперь это тоже кажется. А ведь раньше я просто преклонялась перед Тупинцевым…
— Я — тоже, — коротко ответила Гайда и наклонила голову. — С тех пор многое изменилось. — Она вздохнула, — Самое лучшее для Белоненко — это было бы перевестись в другой лагерь, — неожиданно сказала она. — Здесь рано или поздно Тупинцев постарается расправиться с ним. А в средствах он не стесняется…
Галя тревожно взглянула на Гайду:
— Что он может сделать Белоненко? Ведь все это — низкая, грязная клевета! Неужели, кроме Тупинцева, здесь никого нет? Я хотела зайти к секретарю партбюро, поговорить с ним…
— Василий Иванович знает все лучше, чем мы с вами. И дело вовсе не в том, что сейчас Ивану Сидоровичу предъявляют какие-то идиотские обвинения в сожительстве с заключенной. В этом партийный комитет и командование лагеря разберутся. Не так-то уж беспомощен наш начальник Управления, чтобы растеряться и уступить нажиму… Не в этом опасность…
— Тогда я не понимаю…
— Ах, Галя! Как многого вы еще не понимаете! — вздохнула Гайда. — И дай вам бог всегда оставаться такой, какая вы есть сейчас. Вы не обижайтесь на меня, девочка, но я не могу и не должна говорить с вами откровенно до конца… Но я отвлеклась. Прошу вас, передайте Белоненко, чтобы он взвесил все обстоятельства и был бы очень, очень осторожен. Достаточно ему будет совершить какую-нибудь небольшую ошибку — и Тупинцев использует это в своих целях.
— Да что же это такое! — в отчаянии воскликнула Галя. — Что ему нужно от нашего капитана? Дорогу он ему перешел, что ли?
Вдали послышался сиплый гудок паровоза. Гайда встала.
— Вот именно. — Она нагнулась за своим чемоданчиком. — Перешел дорогу. Но неизвестно только, можно ли назвать дорогой ту тропинку, по которой бредет сейчас полковник Тупинцев.
«Ненаглядная моя доченька! Пишу тебе и очень тороплюсь, потому что через полчаса мне надо быть на дежурстве — на целые сутки, а там уже не присядешь… Только сейчас вернулась домой из прокуратуры. Дорогая моя девочка, даже не верю я, что скоро кончится наша разлука, и ты снова будешь со мной. Дело твое уже пересмотрено, мне сказал прокурор, что все хорошо, что тебя освободят, только судимость пока не снимут. Обо всем я тебе потом напишу подробнее, а сейчас только о самом главном. Мне зачитали бумагу о твоем освобождении и дали расписаться, что я ее читала, а постановление пошлют в ваши лагеря, так что, дай бог, через месяц мы будем вместе. Прокурор этот — товарищ Батурин — просто замечательный человек, даже мне подал воду, когда я от радости там расплакалась… Я и сейчас сижу и плачу, сама не знаю почему. Радоваться надо, а я вот плачу… Хотела я к твоему приезду хоть немного отремонтировать нашу комнатку, закоптилось в ней все, только вот не знаю, смогу ли раздобыть краски, чтобы стены освежить. Обоев теперь не достать… Ну, а если не успею, то уж вместе сделаем. Говорила я о тебе с начальником госпиталя, чтобы устроить тебя работать. Он говорит, что с руками и ногами возьмет. Очень нужны у нас люди. А не захочешь в госпиталь, на завод пойдешь, а как война кончится, снова учиться будешь. Заканчиваю письмо, родная моя Мариночка, после дежурства напишу все подробнее. Потерпи еще немножко, все будет хорошо. Передай привет своему начальнику и своей подруге Маше. Ты позови ее к нам, пусть приезжает. Целую тебя, моя родная. Твоя тетя Даша».