За чертой
Шрифт:
Во дворе жилого дома всё было спокойно. Ветерок гонял немногочисленную опавшую листву, задувая ее под остовы машин, припаркованных когда-то давно и не тронутых уже много лет. Иные, убитые недавно, так и валялись на дороге, распластавшись в смертельной агонии. Здоровущих псов видно не было, хотя тела тварей лежали как готовый обед.
– Эх, щас бы сучку, хотя бы одну, – минуту спустя мечтательно произнес тот, что помоложе и глянул на потолок, словно выискивая там кого-то.
– Были уже две. Так вы меня не слушали,
– Ну ты вспомнил, блин, – усмехнулся молодой, поправив автомат на коленях.
Они вдвоем сидели на лестничной клетке третьего этажа и наблюдали за двором. Оба были в потрепанных, видавших виды рабочих комбинезонах, поверх которых разгрузочные жилеты (этакая смесь рабочего с воякой).
– Щас бы не страдал и не гонял бы лысого по ночам, – продолжал тот, что постарше, по–прежнему злясь на всё и на всех.
– А сам-то ты чё? – хохотнул второй, глядя на старшего товарища.
– Ничё, блин. Надо было меня слушать, они бы не вскрылись, и вы бы между собой не грызлись, как дикие, бабы ни разу не видавшие.
– По одному в день у каждой? Это же месяц очередь, а то и дольше, – возмутился молодой и задумался.
– А щас, ты сколько ждешь? Сколько уже прошло? Двенадцать лет? Или уже тринадцать? Лучше уж месяц, – распалялся старший.
– Поздно орать уже, Тох. Вскрылись и вскрылись. Всё уже. Зато кормить их не пришлось. Сами еле дотянули.
– Хоть какой-то плюс, – вздохнул тот и оперся на стену.
– Неужели не выжил больше никто нигде? Одни мы, что ли в этом проклятом городе?
– Хрен знает. Мы уже много где облазили, а толку-то. Только твари одни кругом вечно голодные.
– М-да, – кивнул молодой и снова задрал голову вверх.
– Ты чего там ищешь то, Шмель? Девку? – глядя на потолок, спросил Тоха.
– Ага, блин. Хоть шуструю лови и трахай, мать её, – хохотнул Шмель и шмыгнул носом.
– Ну иди, поймай. А лучше двух.
– Тебе что ли вторую? – удивился тот.
– Тебе. Для групповых удовольствий. Пока одну трахаешь, вторая тебя жрет уже, как самка богомола, – улыбнулся Тоха.
Молодой скривился и переспросил:
– Самка кого?
– Богомола. Ладно, не вникай.
Шмель кивнул.
– Одну бы поймать. Но они же по одной не ходят.
– Ты всерьез что ли стал бы с шустрой? – удивленно спросил Тоха, нахмурившись.
– Лучше найти выживших, – отмахнулся Шмель.
– Может, и есть где-то, так хрен найдешь. Ещё и кормить их потом.
– И связанными держать, на всякий случай, – оживился молодой, словно уже нашел выжившую.
– Ничему тебя жизнь не учит. Запомни. Добровольное повиновение всегда лучше, чем насильственное.
– Это как? – не понял Шмель, и на его лице появилась маска мыслительного процесса.
– Об косяк, блин, – буркнул Тоха и глянул в окно, вставая
– А, ну ладно, – безразлично бросил второй, проделывая такие же движения.
– Жрать уже охота, ёперный театр, – недолго помолчав, в пустоту сказал Тоха и сел обратно, положив автомат на колени.
– А девки те, поварихами были?
– Крановщицами, вроде. Да и какая теперь разница-то. Вскрылись всё равно, из-за вас, дебилов. Затрахали их толпой, придурки.
– А было бы круто щас повариху… Я помню, в училище у нас была такая, ух… Кровь с молоком, пятый размер, – мечтательно вспоминал Шмель и руками продемонстрировал перед собой женскую грудь, соответствующих габаритов.
– Пятый? Не хило. Не показывай на себе, а то вырастет.
– Ага. И задница такая, что не обхватишь, – продолжал вспоминать Шмель, убрав руки в карманы комбинезона.
– Все, хорош душу рвать, – оборвал его Тоха, сглотнув слюну.
Молодой замолчал и посмотрел на квартиру, где сидели остальные, и спросил:
– Когда свалим-то уже? Задолбало тут сидеть без толку.
– А там какой толк? Кончилось человечество, всё. Теперь, вон они тут хозяева, – махнул рукой Тоха в сторону трупов убитых ими иных.
– Мы ещё постреляем их и поживем маленько.
– И что дальше-то? Патроны кончаются, хавчик тоже. Все. Хана этому миру. Может, и к лучшему…
– Ты чет скис, Тоха. Хотя, может, ты и прав. Может, это конец, – согласился второй.
– Может? Оглянись вокруг, Шмель. Ну протянем мы ещё какое–то время. Может, ещё кто-то где-то протянет. А толку? Всё, приплыли, ёперный театр. Финал у всех нас предрешен уже. Зачем мы вообще здесь? И вообще, какой во всем этом смысл?
– В чем? – не понял товарища Шмель.
– В жизни, в человечестве. Зачем мы здесь? Цепочка эволюции? Или пищевая цепочка? – тяжело вздохнув, размышлял Тоха, глядя в пустоту.
– Ты кем раньше был-то?
– Преподавателем. Философию в университете преподавал, – с тоской ответил Тоха.
– Оно и заметно, – хохотнул Шмель.
– Ничего смешного. Что дальше? Кто останется на планете? Эти? – махнул рукой философ в окно подъезда.
– Китайцы заселят всё. Их до хрена и больше.
– Точно. Эти могут, ёперный театр, – захохотал Тоха и его смех подхватило эхо, разнося по пустому подъезду.
– Тихо, тихо, – вдруг затараторил Шмель и Тоха тут же, оборвав свой смех, прислушался.
– Стреляют. Точно, стреляет кто-то. Наших же нет там, только мы, вроде, – засуетился он, привстав.
– Еще выжившие, – обрадовался Шмель, буквально подскочив вслед за товарищем и вслушиваясь в далекие звуки стрельбы.
– Походу, да. Это не наши. С той стороны реки бьют, – согласился Тоха.
– Может, у них бабы есть и жратва? – оживленно бросил Шмель, и его глаза загорелись надеждой.