Югана
Шрифт:
Утверждают кайтёсовские жрецы в «напоминальниках», что Сибирь есть родина древних троянцев, древних скифов – позднейших славян. В этих «напоминальниках» рассказывают о том, что у новгородских пришельцев на Вас-Юган была торговля, наравне с солью, «самородной нефтью». Записано: «…земное масло черпали из луж береговых и с водицы коробьем, ковшами собирали».
Был Кайтёс в стародавние времена многолюдным и богатым русским городом, жили перунцы мирно со всеми окружающими их племенами, и был сам город, согласно своему расположению, отдаленному и труднодоступному, избавлен от набегов и грабежей могучих южных кочевников.
В тайге и жизнь была таежная: избы рубились у перунцев из толстого лиственничного окладника, а сами срубы возводились из кедровых бревен. Многие дома стоят уже не одну сотню лет, да и крепости они еще дивной. Дома все строились в Кайтёсе с таким расчетом, чтобы у каждого хозяина был добротный, теплый подвал, где могла бы разместиться кухня, столовая, отопительная печь с котлом для водяного обогрева жилых комнат. Дома в селении рубились разными мастерами и на разные вкусы и обычаи: есть пятистенники, есть терема, подобные сказке. Человеку, вновь приехавшему в Кайтёс, с первого взгляда станет понятно, что жили люди здесь богато, зажиточно.
Как уж издавна повелось, любит русский сибиряк наличники резного кружева. Ну, а дом у старожила без бани – что женщина без любви. На задах усадьбы, у каждого хозяина, поодаль от дома, – бани, как игрушечные домики-теремки, смотрятся светлыми окнами, будто глазами зовущими. И у каждого хозяина в поднавесе, ограде, полы выстланы из колотых плах, всегда чисто выметены. А половицы на крыльце не в обычае красить, и они всегда выскоблены да повымыты голиком с песком так, что желтизной улыбаются, как балалаечка на стенке. В Кайтёсе издавна русским духом пахнет, чувствовали себя сельчане на своей земле не в гостях, а государями да князьями, и живут поныне перунцы, те, кто остался, крепкими корнями оседлости, любви к своему краю, уважением к своему новгородскому родословию.
Перун Владимирович, как и обычно каждое утро, направился на прогулку. Остановился старый доктор около большого двухэтажного бревенчатого здания больницы. Эта доброздравница отстроена сто десять лет назад по расчетам лекаря-самоучки деда Перуна Заболотникова. И нынче считается эта больница гордостью общины. Если от больницы посмотреть в сторону Вас-Югана, то не так уж далеко виднеется средь кедрового редколесья двухэтажная школа. Строена она была в восемнадцатом году с размахом на многолюдье.
Постоял у школы Перун Владимирович, полюбовался на ближний кедр, улыбнулся. Вспугнутая белка сердито процокотала, скребнула когтями по суку – посыпались на землю пушинки отмершей коры.
Еще до войны, когда Кайтёс был довольно многолюден, случалось, что наезжало большое начальство и дивилось то начальство людям, что живут в отдаленном таежном поселке так ладно и дружно. Разные у них тут «фу-ты ну-ты», и мужчины – с гордыней, а все женщины что тебе королевы ясноглазые. Стоит поселок в самом верховье Вас-Югана, как древний пограничный острог. А дальше, на все четыре сторонушки, тайга тайгу погоняет, болото за болотом лежит, дали необъятные.
Сидит Перун Владимирович на беседке-бревне, которое положено на два низкосрезанных пня. Бревно тёсано ложбиной, и сидеть на нем удобно. Вода ранняя, весенняя не успела схлынуть, как на смену
Неторопливые волны вяло накатываются на берег у ног Перуна Владимировича и, легко вздохнув, отходят обратно, и будто это не волны, а нежные женские руки перебирают корни трав. Чайки, мартыны, дожидаясь добычи, высматривая береговых мышей, замерли на береговой пролысине. Сидят чайки-черноголовки на вершинных ветвях прибрежных осин, затопленных у объярья, и то одна, то другая взмывает. Набрав высоту и распластав крылья, парят чайки над мелководьем, высматривают рыбешку. И дрозды, по весне крикливые и подозрительные, пасутся у воды, по берегам выискивают корм. Где-то поодаль кричит птица, зовет селезня, а его нет. Пора весенней любви давненько уже миновала, пошла на убыль, тут хоть охрипни, крякуха. Мать-природа издавна холостых селезней да незамужних крякух ощипывает линькой: знает это весь утиный мир – не прозевай весенней любви. Вот и кричит теперь, стонет, зовет крякуха случайного, запоздалого любовника.
– Подманивай, уговаривай, дурочка… Приглашай селезня нежным подзывом, а не торопливым горлошумом, – улыбаясь, дает совет Перун Владимирович крикливой утице. – Авось и сжалится какой-нибудь калека, прилетит и потопчет ради забавы.
С первобытных времен у человека какая-то необъяснимая тяга к речным берегам, любит он посидеть у воды, и обязательно лицом к плескучим волнам. Река учит человека мечтать, река манит его в путь-дорогу неизведанную. Река навевает человеку думы, окрыляет душу.
За спиной Перуна Владимировича, на вершине небольшого приречного холмика, покоится прах Кэри. В тихие утренние часы у Чума-Кэри спокойно думается старому доктору. Он думает о тех, кого давно нет в живых, и о тех, кто здравствует. Можно считать, уже тысячелетие, как на этой земле русская сибирская кровь передается из рода в род, и кипит она, не перегорая добрым огнем, символом славы и вечности.
Старый доктор прислушался – быстро приближался по воде шум лодочного мотора. «Кто это спозаранку в путь отправился?»
Стих шум мотора, лодка потеряла резвый ход.
– Э-ге-ге, Перун Владимирович! Пошел я на Вач-Вас… На обратном пути заеду!
– Желаю удачи, Гриша! А кто с тобой в лодке?..
Стоял Перун Заболотников у воды и провожал взглядом быстро уходящую лодку.
От низко плывущих всклокоченных туч золотым бичом хлестнула молния, а потом еще раз и еще… Треск, похожий на звук раздираемого сухого холста, оглашал приозерную тайгу. Дождевые капли крупным горохом зарешетили озерную и речную гладь.
На городище Вач-Вас приехал следователь Григорий Тарханов. Приехал не один. Получив от Андрея Шаманова письмо с известием, что святилище кволи-газаров гибнет, пошел сразу же к Леониду Викторовичу Метлякову. Тот прочитал письмо и сказал: «С Андреем у меня давняя дружба. Умница мужик! В археологии знает толк. А в древнем орнаменте, художественном литье, тамговых письменах разбирается дай бог всякому! Я поеду с тобой, Гриша. Надо посмотреть своими глазами. И если есть смысл, то ухлопаю свои летние каникулы на Вач-Вас».