Югана
Шрифт:
Иткар каждую находку внимательно осматривал. «А это уже что-то резано из бивня мамонта. Надо промыть в воде».
Из мамонтового бивня была вырезана довольно крупная фигура женщины. Иткар старательно протер полой пиджака мокрую находку. И вот она в его руках, сияет желтолицая богиня молчаливой древней красотой. Мудрой рукой ваятеля была создана богиня плодородия – так решил Иткар. Древний художник словно верил в бессмертие красоты, неувядаемость женского обаяния. Удивляло Иткара это творение, несмотря на скромные размеры, своей монументальностью, пластикой и реалистичностью.
– Древний художник оставил нам идеал красоты пышнотелых женщин, – тихо сказал Иткар, разглядывая резьбу из бивня мамонта. – Полные груди свисают на живот, на толстые, округлые бедра нанесены резцом какие-то загадочные знаки: с одной стороны – символ луны, с другой, в окружении змей – символ солнца.
Иткар случайно заметил на берегу, на синеглинном нахлесте, след мужских сапог. «Правый сапог пахал землю пяткой, что копыто», – подумал он. Сердце обожгло обидой: сколько же порушено Пяткоступом древних захоронений, сколько им поднято редких вещей из раскопов!
Боковина холмика была раскопана, скорее не раскопана, а разворочена воровски. Иткар определил, что бугровщик был в этих местах недели две назад, еще до ливневых дождей.
На расстеленном плаще разложены находки: грузила для сетей из обожженной глины, осколки горшков, куски пожелтевше-черноватой бересты, изделия из кости. Все это подобрал Иткар на раскопе. С любопытством и удивлением разглядывал он маленький манок, сделанный из пустотелой косточки. Тыльная сторона манка-свистульки была запломбирована кусочком битума. Это находка была Иткару дороже любого алмаза. «А ведь, кажется, я опередил Григория Тарханова, – первым вышел на свежий след Пяткоступа».
Перекатным громом разлетелось эхо выстрела по холмистому таежному берегу. Иткар подошел к воде, подобрал крупную щуку с пробитой головой. «На обед можно будет заварить уху», – подумал он.
Прощай, многотрудный холм, разрезанный когда-то лопатой бульдозера. Прости и ты, мудрый древний воин, за то, что были потревожены твои кости, порушена могила.
И снова несется облас по быстроводной таежной Чижапке, летит он туда, к устью Вас-Югана.
Глава восемнадцатая
Старый парусный цыган вышел на крыльцо, почесав взлохмаченную голову, сладко потянулся.
Из трубы валил густой черный дым, клубился и уплывал в небо.
Старик улыбнулся, кивнул приветливо Алевтине Кирилловне, своей молодой соседке, которая, раскрыв створки оконной рамы, смотрела удивленно на Федора Романовича и думала: «Наконец-то объявилась запропавшая душа цыганская!»
– Дедушка, ты случайно не резиновыми сапогами растапливаешь печь? Дым валит из трубы чернущий и страшенный, как из смолевой бочки.
– Нет, ласточка моя, это я жгу бересту, пробку из трубы выгоняю. Печь заурусила, дымить надумала.
– Давно не топлена печь, нахолодало, хоть и лето.
Поговорив с соседом, Алевтина Кирилловна подошла к зеркалу, осмотрела себя с головы до ног. Сегодня ей предстояло
– Дедушка, просил Григорий Тарханов шумнуть ему, как только ты объявишься дома…
– В гости завернуть хотел ко мне аль расследовать и будоражить цыганскую шхуну? – поинтересовался Федор Романович, а сам продолжал выбирать с поленницы дрова, которые помельче.
– Вот уж про это не скажу, понятия не имею. Скорее всего, у него к тебе любопытство гостевое. А может быть, все та же история с бугровщиком…
– Тогда шумни ему, Алюшенька, пусть забежит. Пошушукаемся, – согласно проговорил старик и направился к крыльцу с охапкой дров.
Мелодичный звонок тринь-тринькнул над дверью. Алевтина Кирилловна подошла к порогу. Она по привычке заглянула в «глазок» и неохотно открыла дверь. К ней пожаловала вечно любопытствующая соседка по дому.
– Проходи, Евграфьевна, присаживайся… – пригласила Алевтина Кирилловна старушку, махнув рукой в сторону комнаты.
– В магазин спозаранку ходила. Вот тебе бутылочку сливочек принесла, попутно. Очень свежие сливки. Только что молочный товар привезли, – пояснила старушка после того, как пожелала доброго утра, и поставила бутылку со сливками на туалетный столик в прихожей.
– Евграфьевна, чего же ты стесняешься, проходи в комнату, садись на диван, – пригласила Алевтина Кирилловна старушку по привычке, хотя и знала давно уже, что бабушка откажется.
– Ой, что ты, моя девочка, я ведь с улицы, у меня обутки пыльные, а у тебя везде ковры… Я вот тут, на завсешний стульчик для обувания, притулюсь.
– А сейчас-то куда, Евграфьевна, собралась? – поинтересовалась Алевтина Кирилловна, указав пальцем на большую хозяйственную сумку.
– Сейчас-то я лыжи навострила в наш «увермаг». Ситец должны продавать, вчера еще слух был. Так сегодня с раннего утра очередь выстроилась чуть не до пристани…
– Вот и хорошо, тогда у меня, Евграфьевна, просьба: там из гостиницы для летчиков позвони Тарханову на работу. Скажи ему: Федор Романович привез из Кайтёса посылку с лекарством…
– Ну-ну, отзвоню про ваше лекарство… – хитровато и многозначительно сказала старушка, когда уже закрывала за собой дверь.
Алевтина Кирилловна не могла понять, что с ней творится: начала томить себя вздохами, стонами, как в семнадцать лет. И эти навязчивые, бесконечные выкрутасы перед зеркалом, разглядывание лица, любование фигурой. Думалось ей о том, что если быть недотрогой, скромницей, то можно остаться на всю жизнь одинокой бабой. Время женское скоротечное, и летит оно с бешеной скоростью под гору, не успеешь оглянуться, как на лицо глубокие морщины лягут.