Явье сердце, навья душа
Шрифт:
— В нашем тандеме за ум отвечаешь ты, — отмахнулся он. — А я просто талантливый и красивый.
Матвей показательно фыркнул. Спустя секунду хохотали оба.
В домах домовых тоже водилось предостаточно. Как будто вся нечить однажды собралась и договорилась разделить обязанности. Букарица приглядывала за подпольем, запечник, что неудивительно, сидел за печкой, клетник жил в кладовой, дворовой — во дворе, лизун — среди немытой посуды, которую, к ужасу Богдана, любил по ночам облизывать. А еще были сарайники, хлевники… Баган приглядывал за скотом, вазила — за лошадьми, а
— Но кто за людьми ходят, я пока не понял, — сокрушенно сказал Матвей. — Мне бы больше деталей.
— Следак ты недоделанный, — фыркнул Богдан, — деталей ему побольше! А я страдай, любуйся этими… созданиями.
— А чего тебе страдать? Ничего плохого они тебе не делают. Зато как интересно! — Матвей вздохнул. — Мог бы, поменялся бы с тобой местами.
А так как это было невозможно, он с энтузиазмом включился в процесс «расследования».
Они сидели у Богдана дома. На столе были разложены учебники и тетради, но никто так и не удосужился их открыть. У них сейчас были дела поважней.
— Помнишь, ты говорил, что как-то уснуть не мог, и у кровати появилась новая клякса?
Богдан кивнул вместо ответа.
— Думаю, это могла быть полуночница. Или полуночник.
— Фигура женская, скорей, — задумчиво отозвался Богдан.
И тут же покачал головой — вот что с ним жизнь сделала? Еще несколько дней назад он бы называл Матвея выдумщиком и посмеивался над его фантазиями, которые уж больно походили на детские сказки. А что теперь?
А теперь ему пришлось согласиться с тем, что проклятые кляксы не собирались испаряться. Плод воображения давно бы исчез, разрушенный его скепсисом. Кроме приступов сильнейшего озноба, чувствовал Богдан себя прекрасно, медосмотр подтверждал, что он здоров. Да и существ он в деталях разглядел уже дважды. Похоже на закономерность… Или прогрессирующее безумие.
Однако когда перед Богданом встал выбор — верить в сказки или в собственное сумасшествие, он выбрал первый вариант. А значит, за ним и впрямь приходила полуночница — злобное создание, за которым тенью следует бессонница. Правда, Интернет говорил, что полуночница мучает, лишая сная, в основном детей и новорожденных… Выходит, врал Интернет — или его полуночница плохо разбиралась в своих обязанностях.
Он сидел в поликлинике, ожидая очереди к терапевту. Галина Витальевна сдержала обещание и о походах Богдана по врачам Екатерине Олеговне не рассказала. Но ему пришлось снова наведаться в больницу.
Почти все пространство между стенами и людьми заполонили кляксы. Сказать, что их было много — ничего не сказать. К счастью, Богдан видел лишь их теневые облики, смутные очертания, которые не спешили превращаться в какое-нибудь жутковатое существо. Он наблюдал за ними, хотя сердце и колотилось. Попробуй привыкнуть к чему-то подобному, пусть даже оно неотступно следует за тобой по пятам.
Кляксы определенно были привязаны к людям. Некоторые ходили шаг в шаг с ними, будто вторая тень. Другие слонялись неподалеку или стояли, будто покачиваясь. Но далеко от людей, в любом случае, не уходили.
Почему их было так много? Что отличало
Внезапно Богдану вспомнилась девочка, которая своим чихом навлекла на себя гнев библиотекарши. Люди, сидящие рядом с ним, уж точно не все здоровы — иначе зачем они здесь, в поликлинике?
Богдана осенило. Он торопливо набрал номер Матвея.
— Слушай, а есть нечисть, которая отвечает за болезни?
— Никогда о такой не слышал, — признался друг. — Подожди, гляну.
И отключился, не дав сказать и слова.
Богдан ненавидел сидеть в очередях — терпения не хватало. А тут еще догадки не давали покоя, а Матвей все не перезванивал. Наверное, шерстил все возможные источники в попытках найти ответ. Он мог быть рассеянным и погруженным в себя, но если за что зацепился — непременно доведет дело до конца. Все бы хорошо, если бы ожидание не было таким долгим.
Богдан барабанил пальцами по скамейке, пока старушка напротив не смерила его многозначительным взглядом. Шумно выдохнув, перестал. Еще пять минут провел, вертя в руках телефон и без конца оживляя потухающий дисплей — чтобы видеть время.
Наконец Матвей сжалился над Богданом и прекратил его мучения — позвонил.
— Не поверишь, есть, — начал он с порога. — Сведений не так уж много. Кто-то называет их лихорадками, кто-то — трясавицами, кто-то — дщерьми Иродовыми, то есть дочерьми царя Ирода. Они считаются злыми духами, которые одним прикосновением к людям или даже простым присутствием вызывают у них болезни. Либо же просто персон… погодь… персонификациями болезни.
— Матвей…
— Почти все сходятся на том, что сестер было несколько. От семи до семидесяти семи. Чаще называют число двенадцать. Тебя, кстати, вполне может навещать Ледея — она как раз насылает озноб. Правда, ты бы ее, наверное, заметил… От Ломеи кости ломит, Желтея насылает желтуху, Гнетея зачем-то на ребра ложится. А еще есть Трясея, Глядея, Коркуша…
— Матвей!
— А? — прозвучало растерянное.
— Ты увлекся.
— Прости.
Даже по телефону было слышно его смущение.
— Достаточно было просто сказать: «Да, они существуют».
— Врага надо знать в лицо, — выкрутился Матвей.
Богдан фыркнул.
— Я не собираюсь становиться охотником на нечисть.
— А представь… — мечтательно начал Матвей.
— Да-а-же не собираюсь.
— Понял.
Богдан отключился. Еще долго он смотрел на кляксы, пытаясь разглядеть в них безобразных сестер-старух. Покидая больницу, старался не касаться их даже плечами.
Следующий день был выходным. Матвей, примчавшийся с утра пораньше домой к Богдану, записывал в тетрадь его «показания».
— Точно не разглядел этих трясавок? — с явным огорчением спросил он.
— Не-а, только очертания. Кляксы.
Вздохнув, Матвей сделал пометку.
— Что-то прохладно стало, — заметил он, ежась и потирая ладонью голую руку — у его футболки были короткие рукава.
Богдан вскинул голову.
— Ты чувствуешь?
— Да тут и мертвец почувствует, — ежась и растирая плечи, проворчал Матвей.