Явье сердце, навья душа
Шрифт:
— Не нужна мне никакая кошечка, — фыркнул Баюн. Выпятил грудь. — Я и без того хорош.
— Ага, — прыснула Яснорада. — Сильный ты и независимый.
— Ты потому гусляра спасла, что что-то к нему почувствовала? Потому что его полюбила? — раздался холодный голос.
Яснорада, успевшая позабыть о Маре, вздрогнула. Медленно отозвалась:
— Нет, не потому.
— Точно? — Мара не опустилась на траву рядом с Баюном и Яснорадой. Осталась стоять и глядеть на них сверху вниз, словно царица со своего помоста. — В свитках берестяных много таких историй.
— Чары… — задумчиво произнес Баюн. — Может, оно и так, да только чары эти созданы не человеком.
— А кем же? Богами? Родом? Матерью Сырой Землей?
— Да кому ж это ведомо?
Мара поморщилась.
— Почему у ведуний нельзя спросить?
Яснорада тихо рассмеялась.
— Боюсь, этого не знают и они.
Мара поджала губы неодобрительно, смерила кота студеным взглядом.
— Их задача — ведать, как задача Вия — судить, а Мораны — царствовать.
— Сложные вопросы ты задаешь, царевна, — хмыкнул Баюн. — Те, на которые не каждый колдун и ответит.
Яснораду все ж радовало, что Мара их задавала. Навь ли тому причиной или нечто иное, прежде сокрытое, но царевна будто и впрямь пыталась понять людей. Что они чувствуют, отчего поступают так, а не иначе…
Но хватит ли этого, чтобы однажды она изменилась? Способна ли Мара сама научиться чувствовать, а значит, стать по-настоящему живой? Перестать быть прекрасной каменной статуей — совершенной снаружи, но полой внутри, мертвой, как оставленное ею царство?
Или зима, пускай и рукотворная, навеки останется зимой?
Глава двадцать четвертая. Квалификация нечисти
— Так, ну что я могу тебе сказать… — протянул Матвей.
Богдан потер виски. Солнце нещадно било по воспаленным глазам. Всю ночь он промучился без сна, а в награду увидел в своей комнате новую тень. Если бы события последних дней и недосып так его не вымотали, наверное, пополнение в славном семействе клякс его бы напугало. Потому что фигура эта казалась хоть и размытой, но слишком похожей на человеческую. Да еще и с него ростом.
Они сидели в школьной столовой. Матвей только что впихнул в себя обед (вместо выделенного руководством школы часа это заняло у него минуту). Теперь, полный сил, он готовился рассказать Богдану все, что успел узнать. При том, что новые сведения от друга он получил утром, по дороге в школу.
— Если взять за основу, что первая… главная, назовем так… клякса… тьфу, главное существо — это домовой, то худая, узкая и длинноносая — это кикимора.
— Болотная? — устало спросил Богдан.
На этом все его знания о кикиморах себя исчерпали.
— Они бывают и домовыми, — почему-то радостно поведал Матвей.
Богдан щурил один глаз, вторым глядя на солнце сквозь большие, едва ли не во всю стену высотой, окна столовой.
— Ерунда какая-то. Кикимора, домовой… Детские сказки.
— А тени-кляксы, которые оживают и превращаются
Он неопределенно повел плечом.
— Если бы я сказал тебе, что они — вампиры, ты бы охотнее поверил, чем в кикимору и домового? — хмыкнул Матвей.
— Не похожи. Но твою мысль я уловил.
В чем-то Матвей был прав. Поверить в вампиров, оборотней и прочие мифические создания Богдану было бы проще. Да, они все еще оставались фантазией, выдумкой — во всяком случае, для большинства людей. Но о них снимали популярные современные фильмы, писали книги. Для славянской нечисти, за редким исключением, место находилось только в сказках и старых фильмах, которые уже мало кто смотрел.
Какой предел у неведомого, чтобы считаться не сверхъестественным — то есть все же возможным, — а глупой детской сказкой?
— А давай мы классифицируем твои кляксы! — Глаза Матвея загорелись.
И понеслось…
Богдан проморгал момент, когда лидерство в их дуэте перехватил Матвей. Искрясь энергией, он всюду тащил друга за собой. Всюду — это туда, где были тени. Они даже прошли до самого конца улицы Западной, где кончались дома на земле и начиналась, собственно, сама земля. Там был и заброшенный, давным-давно высохший колодец. А в нем, будто в фильме ужасов, притаилась тень.
— Колодечник, — с убежденностью заядлого энциклопедиста день спустя заявил Матвей. — Хилый, наверное, раз воды нет. Жаль, ты не можешь его разглядеть.
Богдан не разделял его сожаление.
Если принять слова Матвея за чистую монету, складывалось ощущение, что не было ничего, над чем духи не вели бы шефство. За амбаром приглядывал амбарник, за баней — банник, за пустым домом — пустодомки или ячичны (наверное, именно их Богдан так часто встречал на улице Западной). Матвей утверждал, что последние, хоть и похожи на незлобивых кикимор, которые обитали в жилых домах, духи вредные и коварные.
Что ячичны, что пустодомки могли нагрянуть к людям в гости, захватив с собой прялку. Но то ли одинокая жизнь в пустом доме не служила им поводом сблизиться с человеческим родом, то ли наоборот их озлобила, но приходили они затем, чтобы людей… убить. Обмануть их, поспешно успокоил Матвей, можно. Для этого нужно надеть на голову горшок с клубками, которые пустодомка, приняв за людские головы, разобьет. Ячична сама уходила с петушиным криком, но до тех пор защита от нее была похожа — надеть на голову горшок, который разобьет ячична, а самому обернуться тулупами. Их нечисть вместо кожи и срывала.
— И где ты это только берешь…
— Книжки читаю. Попробуй, это полезно.
Богдан сощурил глаза. Подкол засчитан.
У него и впрямь не хваталось усидчивости для долгого чтения. Душа рвалась что-то делать, куда-то бежать. Однако его нетерпеливость весомым оправданием Матвей не считал. Заметил как-то, хмыкнув: «Ты часами репетируешь, разучивая новую мелодию». Парадоксально, но факт: для игры на гуслях терпения у Богдана хватало. Они будто усмиряли его пылкий нрав. Чтение, хоть ты тресни, нет.