Явье сердце, навья душа

Арнелл Марго

Глаза Мораны потемнели, лицо исказила странная гримаса, уродующая красивые, почти совершенные черты.

— Это все, что нам осталось, — прошипела она.

Мара смотрела на царицу во все глаза, пытаясь понять, разгадать ее загадочные речи. Казалось, та говорила с ней на языке чужой земли. Миг, и ярость на лице Мораны сменилась спокойствием. Ледяной обжигающий ветер — штилем.

— Золото, что его окружает, вдыхает в Кащея жизнь. Без него он слабеет, чахнет. Вот отчего он так им одержим.

— Но твои палаты

серебряные, — медленно произнесла Мара.

Морана горделиво вскинула подбородок, тряхнула черной копной.

— Кто-то назвал бы это смирением. Я не согласна. Это лишь благоразумие.

— Не понимаю, — призналась Мара.

И эта невозможность понять вызывало в ней еще одно, неизведанное прежде, чувство. То, от которого в груди словно что-то вскипает. То, от чего руки сами собой на миг сжимаются в кулаки.

Морана едва ли видела, что происходит с ее дочерью. И все же попыталась объяснить.

— Кащей упрямо цепляется за то, чего уже не вернуть. Он тянулся к миру старому, чах на глазах… даже золото излечить его душу оказалось не способно. Все эти рубахи да кафтаны, меха да сукно, терема да избушки, береста да гусли… Все это я создала для него, для драгоценного своего супруга. Кащей не знает другого времени и не желает знать другого мира. Как его жена, я потакаю ему в этом. — Царица усмехнулась. — Однако не во всем. Он отчего-то не слишком любит зверей, оставленных по ту сторону. Этим я и воспользовалась. Я населила наше царство созданиями, сотворенными из земли холодной и мертвой, из камней, острых граней и шипов. Даже растения на этой земле рождаются, уже будучи мертвыми.

— Зачем? — хмурилась Мара.

— Потому что это делает меня сильней. Кащей черпает свои силы в жизни и солнце, я — в смерти и холоде. Холода, правда, так мало… — вздохнула Морана. Подалась вперед, к дочери, ладонью коснулась белоснежной и холодной щеки. — Зато смерти вдоволь.

***

— Ты все знаешь.

Вздрогнув, Яснорада подняла глаза на Морану. И когда царица успела присесть рядом с ней с рукоделием? Наверное, в те тягучие мгновения, во время которых Яснорада смотрела сквозь окно на Кащеев град. Как долго она сидела так, без единого движения, не моргая и почти не дыша?

— О чем вы, моя царица?

— Твой взгляд изменился. Ты изменилась. В тебе знание, что выворачивает наизнанку душу. Взбивает ее, как перину, и возвращает уже иной.

Отнекиваться Яснорада не стала. Морана — не просто царица и Кащеева жена. Она, если верить Ягой, колдунья, чаровница. Отчего ж ей не увидеть то, что творится с душой Яснорады? Отчего не знать про другой, чуждый мир?

— Знаю.

Морана кивнула, не отрывая взгляда от вышивки.

— И что думаешь?

Вопрос звучал слишком спокойно и как-то… неправильно. Не в тон мыслям, что метались у Яснорады в голове. Будто Морана решила соткать новый ковер и предлагала цвета на выбор. «Что думаешь, красный или голубой?»

И верно,

почти то же самое, что спросить: «Что думаешь, узнав, что окружающий тебя с рождения мир — это мир мертвых?»

— Не знаю, — тихо ответила Яснорада.

Не исчерпывающе, но хотя бы честно.

— Есть такая забава — дать человеку вкусное яство, и он съест его, только блюдце с ложкой не облизав. А потом сказать, что в этом ястве были смолотые пауки и черви. И человек, который мгновение назад улыбался и нахваливал стряпню хозяйки, позеленеет.

— Пауки? Черви?

Морана пожала плечами, прикрытыми царским платьем — тяжелым, серебристым, расшитым льдисто-голубым.

— Явьи дети в большинстве своем их ненавидят. Считают отвратительными. Некоторые, увидев, и вовсе вопят. Представить страшно, как бы они кричали, если бы увидели в мое заговоренное зеркало собственную душу.

— Вы о том, что наше восприятие ситуации зависит от того количества правды, которая нам дана?

Морана разулыбалась.

— Слышу чужие речи.

Яснорада вздохнула.

— А что едим мы?

— Землю, — с сожалением призналась царица. — Приукрашенную, присыпанную мороком, что снежной порошей.

— А как же скатерть?

— Самобранка? — Морана скривилась. — Ягой она досталась, матери твоей. Границу она, глядите-ка, охраняет. Вещицы чудные с той, с Навьей стороны, может забрать.

Яснорада смотрела на царицу во все глаза, старательно пряча изумление. В словах Мораны ей почудился яд, а во взгляде прищуренных глазах — зависть. Но если бы царица всерьез вознамерилась обладать тем, чем обладала Ягая… неужели что-то могло бы ее остановить? Яснорада вспомнила тяжелый, пригвождающий к месту взгляд Ягой, ее совсем не напускную суровость.

И все же что-то останавливало…

— Не послушалась меня самобранка, — поморщившись, призналась царица. — Слишком мертвая я, поди, для нее. Ничего. Не впервые Навь меня отвергает.

Набравшись смелости — все же она говорила с царицей! — Яснорада выпалила:

— Зачем делать вид, что нам нужно есть? Зачем есть землю, притворяясь, что ешь вкусные яства?

— Мертвые тоже имеют право на жизнь. — Морана сказала это тоном, который, по ее разумению, все объяснял. — Пусть даже не настоящая жизнь это, а вечное притворство.

И вовсе не гордые слова величественной царицы, а еле слышный шепот, в котором чудились отголоски стыда.

Оторвавшись от рукоделия, Яснорада посмотрела на Драгославу. Все время, что они беседовали с царицей, она чувствовала на себе взгляд чернокудрой невесты Полоза.

— Что ждет Драгославу, если она станет Полозовой женой?

Между ней и Мораной будто протянулась тонкая нить — связь двух людей, делящих одно знание. Только поэтому Яснорада осмелилась спросить.

— Золото. Много золота. — Царица изогнула тонкие губы в усмешке. — И одинокая жизнь под землей. Ни единой души там не будет, ни червей даже, ни пауков. Одна лишь выстланная позолотой гнилая, болотная тоска.