Ястреб халифа
Шрифт:
– Ну все, хватит рассиживаться, пойдем. До рассвета тебе нужно набрать отряд… не особо ревностных верующих.
И тигр Митамы захихикал. Тарег прошипел следом:
– Власть у него над духами и джиннами, поди ж ты…
Черный страшный ореол и-Джама он видел ясно – ползучие дымные плети завивались вокруг тела одержимого, залезали тонкими мерзкими струйками в уши, в рот, ввинчивались между глаз и в пупок. На неровном камне свода пещеры, над головами раскачивающихся в вое радения дервишей висели, уцепившись когтями, десятки маленьких, с летучую мышь, и уже подросших, с гончую собаку величиной, крылатых черных тварей – с тупенькими выпуклыми глазками, с ощеренными пастями, утыканными игольчатыми зубами. Острые розовые языки свешивались
Тарегу заволокло глаза яростью, и он пробормотал:
– Я ему покажу, какая бывает настоящая власть над духами и джиннами, сукиному сыну, я там все по камушку…
Тигр Митамы хихикнул снова и сказал:
– Вот я и говорю – смертный дурак, ничего не понимает. Давно я не рубил головы дервишам, давно…
– Ты губу-то не раскатывай!..
– Да ладно тебе. Ничего он не сможет сделать, твой халиф, – особенно когда голова его… святого… уже будет красоваться на пике.
– Это точно, – медленно кивнул Тарег.
Нерегиль и меч переглянулись и рассмеялись – тихим, хищным, недобрым смехом.
2. Царевна Лебедь
Дворец халифа, тот же вечер
Запахнув поплотнее стеганую фуфайку, начальник тайной стражи Исхак ибн Худайр посмотрел на чернильное непроглядное небо. Холодало, хотя в комнату, расположенную на последнем ярусе дома над садом Линдарахи, вечерний ветер не залетал. Огромный тополь за окном трепетал вывернутыми наизнанку серебристо-серыми листочками.
Вазир вытянул шею и, рискуя вывалиться наружу, снова глянул через широченный подоконник мирадора. На этот раз Всевышний вознаградил его усилия – внизу, мимо стриженых кустов самшитов, плелся нерегиль.
– О самийа!
Тарик поднял голову и остановился.
– Я прошу тебя подняться ко мне, – тихо-тихо проговорил Исхак.
Он был уверен, что Тарик его прекрасно расслышит.
Пожав плечами, нерегиль свернул с дорожки и побрел к дверям дома.
Исхак вздохнул: крики эмира верующих, отраженные широким зеркалом пруда перед Охотничьим домиком, разнеслись по всему дворцу. Теперь о том, что самийа впал в немилость, знали даже подавальщики полотенец при кухне.
Исхак снова вздохнул: покойный халиф, отец Аммара, восемь лет назад велел выволочь его, Исхака, за ногу из зала приемов. Незадолго до этого халиф приказал отрубить обе руки главному вазиру, старому Мервазу, – в ведомстве хараджа [62] на того насчитали долг в пять миллионов дирхам. Однако на следующий день Мерваз велел привязать обе отрубленные руки к локтям и явился в диван, сказав: «Повелитель верующих подверг меня справедливому наказанию, но не сместил с должности. Я здесь, чтобы служить ему». Халиф распорядился отвести его домой. И милостиво прислал палача туда – старого Мерваза обезглавили во дворе, а не на помосте на базарной площади.
62
Земельного налога, что-то вроде современного министерства налогов и сборов.
Так вот, когда вооруженные гулямы выволокли Исхака, он думал, что не переживет следующей ночи. Но халиф, да благословит его Всевышний, велел всего лишь заковать его и отвести в тюрьму. Там Исхак и провел следующие пять лет – пока на трон не сел Аммар. Мальчик – да благословит его Всевышний и умножит его дни – обошелся с ним как нельзя лучше: велел освободить и вернул конфискованное имущество. Молодой халиф, шептались в переходах дворца, нравом подобен ласковому котенку – слишком мягок. С нами, ашшаритами, так нельзя.
Вот почему Исхак ибн Худайр полагал, что и на этот раз для нерегиля все ограничится криками. А зря, сказал он себе. Если Аммар ибн Амир хотел
Халиф Умар за гораздо меньшее велел заключить в тюрьму великого Афшина. А ведь тот разбил киданей, смирил и низвел до корней травы бродячих сумеречников побережья, подавил восстание в Фарсе – не зря халиф провозгласил его Опорой Престола и наградил усыпанным драгоценностями таджем [63] . Но обвинение в измене вере пришлось как нельзя кстати – и Афшин умер в тюрьме голодной смертью.
А тут – заносчивое свирепое существо следовало научить истинам аш-Шарийа: как в небе есть лишь одно солнце, так на престоле сидит лишь один властитель. И всякий, допущенный пред его лицо, должен быть счастлив, что ему позволяется целовать землю в пяти локтях от трона или правую руку под рукавом. Годик в Алой башне – за такое назидание никто не упрекнет в жестокости. А Тарик поймет, какую честь ему оказывали, позволяя не только сидеть в присутствии повелителя – такова изначальная привилегия главнокомандующего, – но и избавляя от справедливого наказания палками за наглость и фамильярность в обращении к эмиру верующих.
63
Чалма особого покроя, усыпанная драгоценными камнями; высший знак отличия для подданного халифа.
– Приветствую тебя, о Исхак. – Нерегиль меж тем показался на пороге.
С удивлением оглядевшись – Тарику еще не приходилось бывать в комнате Сабита, Исхакова вольноотпущенника, – нерегиль прошел по пыльному ковру и сел на продавленную подушку.
Сабит служил в ас-Сурайа в ранге старшего подавальщика сладостей. Скупой изразцовый фриз опоясывал стены, решетки дверей рассыпались многоугольниками узоров – в остальном же его жилище оставалось бедным и скудным, как жилище всякого слуги. Сам Сабит, в ужасе подобравшийся при виде сказочного нелюдя, сидел со своими сыновьями у стены. Угол комнаты отгораживала пестрая тканая занавеска – за ней слышался шепот женщин: матери Сабита, его жены, троих дочек и молоденькой рабыни. Рабыню – полненькую сдобную девушку – слуге подарил Исхак. Сабит был преданным и смелым человеком – и не раз рисковал жизнью, доставляя сведения о жизни обитателей халифской резиденции. Рахат-лукум, пахлаву и засахаренные орехи приносили и в комнаты халифа, и в дом главного вазира, и – самое главное – в харим.
– Я знаю о твоей опале, – сухо кивнул начальник тайной стражи.
С попавшим в немилость не позволялось разговаривать с прежней сердечностью. Исхак и так рисковал многим, позвав сумеречника в эту комнату.
Нерегиль лишь пожал плечами.
– Аммар ибн Амир – мягкий и милосердный повелитель, – ибн Худайр решил все же утешить командующего. – Когда Исмаил ибн Аббад прочел ему касыду на «ба» и сказал вот такие беспримерные в своей наглости строки:
Ты сомкнул крылья над таглибитами,И таглибиты навсегда побеждены (туглаб). [64]64
Авторство этой касыды действительно принадлежит Исмаилу ибн Аббаду. Цит. по Хилал ас-Саби «Установления и обычаи двора халифов». Москва, 1983.