Ястреб халифа

Медведевич Ксения Павловна

– Вот как, – улыбка Тарика вмораживала в землю.

Но только не дервиша: тот стоял как стоял – только руки на груди сложил.

– Говорят, ты умеешь предсказывать будущее, о Хуфайз. Так ли это?

– Если ты знаешь мое имя, аль-Кариа, ты знаешь и мою славу. Я – лишь факир, нищий во славу Всевышнего! И как всякий факир, я – в медной крепости, которую не взять мирской молве и земной силе!

– Предскажи свое будущее, о Хуфайз, – прошелестело над площадью.

А суфий вдруг взмахнул рукавами, как крыльями. И уставил в лицо Тарику сухой коричневый палец:

– Мое будущее в руках Всевышнего, ты, нечестивый язычник! А твое я вижу яснее ясного! Хочешь

замахнуться на святого шейха, собака? Твою неверную голову принесут из святой долины на пике – во славу Всевышнего и его возлюбленного слуги! Отступись и подожми хвост, как и подобает неверному псу, – и, возможно, рассеется в сердце шейха то, что было у него к халифу, и он благословит Аммара ибн Амира, во имя Всевышнего! Всевышний – Он милостивый, прощающий…

«Третий вестник», – подумал Саид, глядя в спину жестикулирующему дервишу.

Все случилось, как и предупреждал господин Ястреб. Первый вестник встретил их у границы ар-Русафа – огромного валуна, испещренного древними письменами и рисунками бегущих за оленями человечков. Дервиш кружился в медленном завораживающем танце. Тарик дождался, когда тот окончит радение. И тогда посланник шейха и-Джама затряс головой и не своим – дребезжащим и тоненьким – а чьим-то другим, низким и сильным, голосом крикнул Ястребу в лицо: «Убирайся, собака! Прочь из святых земель потомков Али, иначе встретишь свою смерть!» Тарик взял из руки Хасана ибн Ахмада дротик и прибил одержимого к серой скале.

Второй вестник ждал их в долине в виду города – среди обгоревших камней. В долине сжигали на кострах последователей Зу-н-нуна – шейха ордена Халветийа, прежде державшего обитель в Лива-ар-Рамля и приведшего в Куртубу сумеречников в день спасения Джунайда.

Наместник побоялся устраивать казнь в стенах города: и те, кто должен был сгореть, и те, кто их обвинял, – все они были суфиями, пусть и из соперничающих орденов. Кто знал, как их рассудит на своем Суде Всевышний в конце времен?

Шейх и-Джам прислал к нему законников из Гарнаты – при полном параде, в высоких серебряных уборах со звенящими медными пластинами до самой груди. Почтенные старцы потрясали посохами и требовали казни еретиков, подчиняющихся еретику и подлому отступнику аль-Джунайду. Градоначальнику ничего не оставалось, кроме как выдать приказ об аресте Зу-н-Нуна и всех насельников обители в Лива-ар-Рамля. Многие успели разбежаться, но десятка два преступников все же удалось привести в город. Все схваченные отказались раскаяться и вернуться на путь истины. Их по трое выводили за стены в долину, связывали, клали на высокую стопку дров и хвороста и поджигали костер. В городе говорили, что сам шейх и-Джам сказал: вязанка хвороста для костра еретика зачтется за молитву у мазара святого Гилани.

Зу-н-Нуна привели отдельно ото всех. На казнь собрались поглядеть все знатные и уважаемые лица города. И все они, к собственной растерянности и неудовольствию, оказались свидетелями чуда Всевышнего. Зу-н-Нун кротко позволил себя связать и уложить на высокое кострище. Когда пламя охватило поленницу – а ее для главного еретика сделали повыше, чтобы всем было видно, как он умрет, – старый дервиш поднялся во весь рост и стряхнул с себя остатки веревок. И прямо посреди языков пламени расстелил непонятно откуда взявшийся молитвенный коврик, опустился на колени в сторону киблы, и принялся совершать намаз – время которого наступило незадолго перед этим. Зу-н-Нун молился, пока дрова не прогорели совершенно, и он не оказался сидящим на покрытой угольями и золой земле. Тогда – по совету святого шейха и-Джама – его снова заковали и отвели в тюрьму, а оставшихся

в живых четырех его последователей решено было пока не вести на казнь. Шейх джамийитов сказал, что деяние еретика напомнило верующим о приближении поста – негоже осквернять святое время молитвы и воздержания зрелищем казни, возвестил шейх. Пройдет пост – и настанет время свершиться справедливости. Все согласились с этим мудрым решением.

Так рассказывал Тарику старик-сторож с близлежащего кладбища. Сторожа господин Ястреб велел отпустить. А вот дервиша, ждавшего их среди страшных куч прогоревшей золы, ждала иная участь. Тот успел выкрикнуть проклятие своего шейха – но его быстро связали, заткнули рот и предали той же участи, на которую обрекли несчастных учеников Зу-н-Нуна. Его тело долго извивалось в пламени, похожее на омерзительную гусеницу.

Теперь господин Ястреб оказался лицом к лицу с третьим вестником.

– Я вижу, что твоя слава преувеличенна, о Хуфайз, – Тарик снова улыбнулся. – Твое будущее не руках Всевышнего.

Оно в моих руках – и в лапах твоего истинного хозяина, к которому я тебя сейчас и отправлю. Халиф приказал мне не трогать твоего шейха даже пальцем. Я исполню приказ моего повелителя и в отношении тебя – из уважения к сану преемника. Я не прикоснусь к тебе.

Тарик вскинул вверх левую руку – и сжал пальцы. Возвышавшийся над ним дервиш схватился за горло и захрипел, выпучивая глаза. Пальцы Тарика сжимались на чем-то невидимом, но плотном – дервиш дергался, таращил наливающиеся кровью глаза, но – под общие вздохи оцепеневшей от ужаса толпы – не сдавался и не падал. Нерегиль прищурился и оскалил острые зубы. Его пальцы резко сомкнулись в кулак. Вывесив длинный язык на посиневшем лице, дервиш пошатнулся – и рухнул с телеги прямо на шарахнувшихся учеников.

Тарик медленно опустил руку – Саид видел, как она все еще подрагивает от напряжения. И приказал ханаттани, окружившим судорожно оглядывающихся дервишей и учеников и-Джама:

– Ко всем, кто стоит перед вами, прикоснитесь сталью.

Через несколько мгновений вопли избиваемых людей стихли, и над площадью воцарилось потрясенное молчание.

Стоя меж зубцов крепостной стены, Хасан ибн Ахмад оглядывал стремительно темнеющую долину. Он провожал глазами длинную вереницу всадников, неспешно поднимающуюся вверх по течению Ваданаса – все выше и выше в холмы. Тарик не стал дожидаться утра, чтобы атаковать гнездо чернокнижника.

– Твои люди пусть остаются в Куртубе, – мягко сказал он Хасану. – И ты оставайся с ними. Выведи из тюрьмы того шейха, Зу-н-нуна, выведи всех, кто был с ним. Это незлобные, смирные люди, пусть идут, куда хотят. А в Лива-ар-Рамля сегодня ночью не суйся. Нечего тебе там делать.

– Я приехал мстить, – скрипнул зубами Хасан.

Тарик кивнул:

– Вот тебе целый город – мсти, о ибн Ахмад. Куртубе в последнее время не везет с властями – кто ею ни правит, оказывается глупцом и предателем. Наведи здесь порядок, о Хасан, мне некого больше просить об этом.

– Я приказал отпустить тех бедняг.

– Каких именно?

– Да фокусников…

Нерегиль кивнул.

– А ремесленникам, кстати, уплатили вперед. Ночью же должны были ставить.

– Что ставить?

– Да виселицу. Приказать взыскать деньги обратно в казну?

– Зачем? Пусть делают то, за что им заплатили.

– И… кого?

– Я же сказал, о Хасан, наведи в городе порядок.

Воин начал загибать пальцы на правой руке:

– Так, берем и ведем на площадь прячущихся по домам дервишей и учеников и-Джама, их укрывателей…