Ястреб халифа
Шрифт:
Закусив длинный ус, Мыньци с опаской приподнял голову и попытался подглядеть – что же делает Белолицый. От остальной комнаты возвышение отгораживала завеса тонкого белого шелка. В широкую прорезь на ней влетал ветер из хлопающего ставней окна, ткань отдувало ветром. Тогда купец видел, как на низеньком лаковом столике мигает огонек в бронзовой лампе-драконе. Еще одна лампа неровно горела на высоком кованом поставце, ее дрыгающийся свет отражался на лаке деревянной стойки с двумя спящими длинными мечами. Этот же неверный свет мерцал на широких золотых браслетах, придерживавших рукава у нечеловечески тонких запястий: одна узкая белая
Перед ступенями возвышения стояло широкое блюдо, полное воды. Огоньки переливались в его негостеприимной черноте, гладкая поверхность шла рябью с каждым порывом ветра. Рядом с блюдом желтел засыпанный мелким песком поднос.
В лицо писавшему Мыньцы заглянуть не решился и снова уперся лбом в холодные кирпичи пола.
Наконец из-за завесы прошелестело:
– Воистину тебе нет цены, купец. Ты вошел давно, но тебе хватило терпения держать свой рот закрытым. Когда ибн Сину спросили: «Что человеку труднее всего?» – знаешь, что он ответил?
Ханец почувствовал, как по его спине ползают кусачие муравьи страха.
– Он ответил: «Молчать». Это глубокая мысль, купец.
Зашуршал высыпаемый на бумагу песок. Потом Мыньци услышал, как Белолицый встряхнул хрустнувший неразмятой бумагой свиток и с шорохом ссыпал песок на ковер.
– Зариф?..
Все так же исподтишка, не подымая головы, ханец попытался рассмотреть происходящее. Мальчишка-раб быстро подполз на коленях к столику и вскрыл медный сосуд с красным воском для печатей. Отделив кусок ножиком, запалил огарок свечи и, растопив воск в струйку, ловко капнул на растянутый свиток. А потом так же ловко перехватил пытающуюся свернуться бумагу. Белолицый неспешно отстегивал от браслета коралловую печатку.
Наконец, зашуршал сворачиваемый свиток. Мальчишка принял письмо и заложил в длинный чехол красного халифского шелка.
– Иди.
Отползая задом вперед и кланяясь до полу, юный невольник слез с возвышения, припал к ступеньке и быстро попятился в двери. Мыньци услышал, как за его спиной забряцал доспех стражников и скрипнули деревянные створки.
– Мой повелитель желает знать, справедлива ли цена, назначаемая за товары торговыми людьми из Нанкина. За мех соболя из долин Согоха они просят вдвое большую цену, чем за мех соболя из урочищ Хумшигира.
Мыньци почувствовал, как по его лбу скатываются капли пота. Он ведь предупреждал их, предупреждал. Но они рассмеялись ему в лицо – мол, откуда ашшаритам знать, да у них, к тому же, денег куры не клюют.
– Сегодня мои воины привезли в крепость Галдан-хана, наймана из Мау-Ундур. Ты возил товары в его улус и можешь его опознать. Тебя проводят в подземелье, и ты скажешь моим дознавателям, действительно ли этот человек – Галдан-хан. Далее. Ты нарисуешь стены и расскажешь об укреплениях Мурэна. Больше всего меня интересует, как в город поступает вода.
Ветер бросил в ставни горсть песка – поднимался секущий ночной вихрь, прилетающий из каменистых песков на берегах Балхаша.
– Я разрешаю тебе поднять голову. Приблизься.
Ловко поливая водой песок, Мыньци вылепил кольцо внешних укреплений, внутренний двор крепости и круглую главную башню. И пальцем разделил влажный валик земли, проделывая, одни за другими, ворота: Торговые, Северные и Сайгачьи – в них, спасаясь от весенних пожаров, забежал сайгак из степей, и с тех пор их так и стали называть.
Мыньци вздохнул еще раз – в городе жили родственники его второй жены, он взял ее три года назад у богатого уруута. Тесть имел в Мурэне дом – но ставил, как и всякий джунгар, в его просторном дворе юрту.
Помянув в душе богиню милосердия, ханец прочертил тонкую линию от изгиба берега озера к выпуклому боку городской стены – туда, где под нее уходил прорытый от Балхаша канал.
Проделав все это, Мыньци снова почтительно припал к полу. В ночном мраке за окном свистело и билось в дерево ставен, трещал фитилек в лампах. Наконец мягкий нечеловеческий голос прошелестел:
– Говори.
И Мыньци принялся описывать свой тщательный и подробный чертеж.
Грохоча каблуками и звеня перевязями, Саид с двумя сотниками топали вверх по ступеням. На последней площадке с пола поднялись два здоровенных айяра-дейлемита в овчинных тулупах. Кроме них, у дверей стояли, скрестив копья, молодые десятники из тюрок. Саид, как и все остальные ханаттани, поглядывал на «кочевничье потомство», оттопырив губу, – «эй, ты, от тебя воняет кумысом!» Но ничего не поделаешь: в последние десять лет торговля с югом захирела, и рабов для гвардии приходилось закупать в западных степях, в стойбищах кипчаков и найманов.
Завидев своего каида, юноши стукнули копьями в пол – так по уставу полагалось приветствовать тысячника. Саид кивнул в ответ. И посмотрел на айяра – мол, что там?
– Купца допрашивает, – мотнул патлатой головой тот.
И тут Саид почувствовал, что мелкие, уложенные лесенкой кирпичи пола пошли знойным маревом. В виски стрельнуло болью, и в голове прозвучало:
…ты думаешь о чем угодно, кроме как о деле. Пока ты не научишься дисциплине мысли, тебе каждый раз будет так же больно. Я не могу дозваться мягко, Саид, поэтому мне приходится привлекать твое бегающее, как сайгак, внимание болью. Войди. Остальные пусть ждут тебя снаружи.
Двери резко распахнулась сами собой. Тегин с Бегенчем, у которых за спиной заскрипели и треснули об стены толстые створки, вздрогнули, но держались молодцами: не оглянулись, не говоря уж о том, что не побросали копья и не побежали прочь.
Саид приказывал бить палками всех, кто никак не мог взять в толк простой вещи: господин Ястреб может приказать предмету передвинуться. А он, Саид, может приказать воину не обращать на это внимания. Распахивающиеся и закрывающиеся без помощи человеческих рук двери и окна, звучащий внутри головы мягкий вкрадчивый голос, странные звуки, доносящиеся из башни в безлунные ночи, – такова жизнь тех, кто служит господину Ястребу. И это не повод падать на колени, поминая имена Всевышнего. Или бросать оружие и расстилать молитвенный коврик, пытаясь сотворить молитву, отгоняющую нечисть. За упоминание Имени всуе господин Ястреб приказывал урезать языки. Саид, на свой страх и риск, исполнял приказ в точности, только если оплошность совершалась в присутствии сейида. Тем же, кто не справлялся с неумеренной болтливостью не на глазах у господина, он милостиво приказывал дать сто палок. За пять лет, что они провели в джунгарских степях, его тысяча научилась держать язык за зубами.