Ястреб халифа

Медведевич Ксения Павловна

– Если я с тобой разговариваю, это не значит, что мы беседуем.

И ханец с удвоенной силой заколотился лбом об пол.

Мурэн, два месяца спустя

Задрав голову и щурясь от солнца, Хасан ибн Ахмад придержал коня и стал рассматривать тех, кто висел под аркой ворот: шесть выдубленных степными ветрами и солнцем трупов покачивались в петлях. Присмотревшись к двум крайним, ашшарит покачал головой и цокнул языком: и вправду, то были ханьцы. Изорванные халаты потрепала непогода, сиреневый шелк выцвел под безжалостным солнцем и весенними ливнями, но кое-где еще поблескивало золотое шитье. Скрипя веревками, тела медленно

крутились над теми, кто желал войти в Мурэн через Северные ворота.

Выломанные деревянные створки лежали на земле, и серый песок уже затянул крепкие доски. Бронзовые петли разъедала зеленая плесень, кое-где дерево проломилось и торчало щепой, как костями при открытом переломе, – по поверженным воротам мятежного города ежедневно проходились сотни ног, колес и копыт.

Хасан поддал своему рыжему пятками по бокам и въехал под служившую назиданием всякому путнику арку. Из-за плечей преступников торчали, по ханьскому обычаю, длинные доски с иероглифами – «предатели».

Рассказывали, что в ночь перед штурмом в лагерь к Тарику явились эти шестеро: двое купцов и четыре хорчина Дэрбэнхана. И предложили сделку: они, мол, откроют ворота, а ашшариты за это не будут грабить и жечь город. Купцы и нойоны переживали за свое добро, а взбалмошный мальчишка, кричащий о мести и гордости предков, их не интересовал. Нерегиль согласился.

Под утро его войска – две тысячи южан и тумен Араганова сына Сангума – вошли в город. Мурэн не жгли и не грабили – но пожар вспыхнул, и резня вышла страшная. Преданные юному хану люди дрались до последнего – а вместе с ними сражались их домашние. Дети и женщины подносили стрелы и дротики, бросали с крыш камни и кувшины с нафтой – гвардейцы и союзные джунгары брали квартал за кварталом, оставляя за собой полыхающие дома и окровавленные пороги и лестницы.

Говорили, что бои продолжались два дня – пока не выбили тараном ворота цитадели и не ворвались туда. Дэрбэнхана нерегиль приказать взять живым во что бы то ни стало – на его совести гибель малолетних братьев и сестер, сказал Тарик, и смерть в бою будет для него слишком легкой. Юношу выловили сетью – и отправили в Дархан, где при большом стечении народа приколотили к деревянному коню у Восточных ворот. Хасан выехал из города неделю назад, и позорные козлы с распяленным на них обклеванным трупом еще стояли на месте. Взяв Мурэн, Тарик приказал казнить всех шестерых предателей: Дэрбэнхан был вашим благодетелем, а я ваш враг – и если вы предали природного господина, то как же вы предадите врага? Так он сказал и велел повесить изменников на воротах.

Про себя ибн Ахмад сердито думал, что эдак можно всех перебить – человеческое сердце изменчиво, и если не ты предал, то тебя предадут. Удивляться этому – все равно что стремиться обратно в утробу матери. И какая польза может произойти от казни купца? Тем более язычника из Хань? Купец есть человек базара, он не ведает благородства, не знает о чести – и за то расплачивается с теми, кто знает о благородстве и чести. Купцов стригут, как овец, и с ханьцами надобно было поступить как поступают с проворовавшимися вазирами и чиновниками: вытрясти деньги и долговые расписки и отобрать имущество. В аш-Шарийа упрямцев, отказывающихся от счастья бедности суфия, привязывали на солнце закованными и в тяжелом шерстяном халате – несчастные поджаривались под полуденными лучами, подобно рыбе-биззу в масле. В здешних краях на голову беднягам надевали бычий пузырь либо сырую верблюжью кожу – на солнцепеке кожа ссыхалась, сжимая голову несчастного, и тот либо умирал в муках, либо рассказывал все, что знал. А рубить сплеча, убивая козу, дающую молоко, – неразумно. Тем более здесь, среди степей, где каждый может стать тебе другом – или врагом. Как прикормишь…

Последние четыре месяца Хасан провел в предгорьях Хангая, вылавливая среди островков снега и жухлой травы кочевья мятежных родов, присягнувших Дэрбэну. Вернувшись в Дархан,

он с удовлетворением отметил, что по крайней мере половина голов, выставленных на пиках над четырьмя воротами города, прислана им. Под его началом шли три тысячи Правых гвардейцев – после вторичного разорения Куртубы и гибели шейха джамийитов халиф сослал Хасана в джунгарские степи на пару с Тариком. Им дали под начало две тысячи южан и вот эти три гвардейские – и приказали обходиться только ими. Они и обходились.

Правда, ибн Ахмад за пять лет степных походов сумел – слава Всевышнему! – составить изрядное состояние. В Дархане взяли хорошую добычу – Хасан до сих пор не получил все деньги по распискам от купцов. Те после штурма скупали соболя, рабов и шелк: в городе ханьские торговцы держали склады, и все достояние язычников досталось воинам верующих. Всевышний помог Хасану и с делами выкупа: пленных сгоняли толпами, и среди тысяч измазанных сажей, оборванных людей не разглядеть было, кто знатен и богат, а кто не стоит и лепешки, которую на него потратит ведущий невольников караванщик. Ибн Ахмад велел ускорить продажу и отдал распоряжение кричать только три цены за женщин и детей – а потом пускать с молотка за последнюю объявленную. Слава Милостивому и Подающему – Хасану указали на стоявшую на помосте девушку в расшитом ханьском платье и крикнули: «Горе тебе, о ибн Ахмад, ты удешевил ее, ведь это дочь наместника Эдзина!» Хасан тут же купил девушку, написал ее отцу – и благодарный ван Эдзина прислал ему не только золото ради выкупа дочки, но и благодарственное письмо с заверениями в преданности. С тех пор все выходившие из Эдзина купцы платили ибн Ахмаду за охрану каравана. Ашшариты, идущие в Хань и Ханатту от Мерва и Беникассима, также расплачивались серебром – ибо неплательщики могли утратить не только добро, но и самые жизни. Степь – место небезопасное, это всем известно, и многие уруутские и ойратские нойоны делились с ибн Ахмадом добычей: Всевышний не любит алчных и безрассудных, и тех, кто не мог показать налетчикам пайцзу с личным знаком Хасана, ждала незавидная участь.

Нерегиль же из всего груза добычи не брал ничего – и Хасан лишь молча пожимал плечами. «Волшебное существо» – так говорил о Тарике старый астроном Яхья ибн Саид. Теперь ибн Ахмад вполне понимал, что тот хотел сказать – воистину люди ведут себя иначе. И хоть они с нерегилем звались друзьями, Хасан не стал бы утверждать, что проник в тайну сумеречного сердца и знает мысли Тарика.

Сейчас Хасан ибн Ахмад ехал, чтобы встретиться с нерегилем после долгих месяцев, в течение которых они сражались порознь.

Смигнув бьющее в глаза солнце, ашшарит приметил, что у почерневшей от сажи стены крепости сидят какие-то оборванцы. Вглядевшись, Хасан понял, что это женщины с детьми. Подтаявшая грязная наледь оплывала рыхлыми надолбами, из них вытаивали объедки и лошадиный помет. Среди помойных огрызков бродили тощие злые собаки – они подходили к скрючившимся среди грязных луж женщинам, обнюхивая поникшие головы. Молоденькая, с еще целыми зубами джунгарка – почему-то простоволосая, Хасан ясно видел, как солнце блестит на ее черных жирных волосах, – сидела и раскачивалась, монотонно подвывая. На расстеленной среди отбросов тряпке лежал увязанный соломенными веревками грязный сверток, в котором с трудом опознавался младенец.

– Это что такое? – мрачно кивнул ашшарит в сторону убогого табора.

Вытянувшийся и повзрослевший Ханид-толмач пожал плечами:

– Это, господин, харим Кокочу-нойона, главы тайчжиудов. Старый хитрец должен был прислать в заложники любимую жену и двух наложниц с детьми – так нет же, решил, что он умнее всех. Его нукеры привезли в Мурэн походный харим из пленных ойраток. Господин Ястреб приказал женщин отправить обратно, а Кокочу изловить и привезти в Мурэн.

– Так вот за кем он гоняет моего племянника, – фыркнул в усы Хасан и расхохотался. – Походный харим, надо же… А чего они здесь сидят?