Ясень
Шрифт:
И потерял сознание.
А жаль. Потому как посередине поля грозный засадный полк Мелдена, его неуязвимый стальной таран, на полном разбеге споткнулся о простые волчьи ямы. Все в железе, с уже опущенными для удара копьями, тяжелые всадники, готовые втолкнуть сечу в ворота и победно прогреметь сквозь Сарт, закувыркались через головы своих могучих коней. Которые еще и добавили им копытами.
Видя это, ратаи Гротана-Шершня перехватили пики перед себя и, набирая разбег, устремились к упавшим.
С кутафьи плюнули стрелы, добивая
Над главной брамой Сарта бешено задергался стяг: сводим мосты!
Мосты свели. Из Сарта в кутафью пошла конница. Вынесли загодя сделанный настил и быстро восстановили мост там, где он только что был обрушен. Одновременность удара получилась сама собой: пока заново стелили мост, Гротан как раз добежал до засадного полка со спины.
Взревели рога, яростно заметались стяги. Мелден приказал отступать. Стать на севере, спиной к Ставе — там, куда не достреливают замковые камнеметы. Принять удар на стену щитов и переломать, наконец, хребет возомнившим о себе червям.
Но отойти в порядке ему не дали. Пока рать Шершня приканчивала спешенных, пока резались в скользкой от крови траве среди вкопанных в землю кольев и обломков оружия, пока чеканы дырявили брони, а мечи надвое разваливали тела, конница Золотоглазой, миновав мосты, взрыв копытами мокрый пепел, перестроилась на поле — и ударила сбоку, тесня Мелдена к топкому берегу. Когда же в лоб рыцарева войска вломилась вышедшая из Сарта пехота, кнехты сломали строй.
Они спасались в воду. Видя это, побежали остатки отряда, который все утро лез на северную стену и обстреливал перевесом кутафью.
Падали обземь дивы.
Тлели кусты вдоль Ставы, летела сажа, тянулся удушливый дым. Горело бы и перед кутафьей, но там нечему было гореть.
В пыли, среди вытоптанной травы остатки рати Мелдена гнали страшнее, чем гонят зверя, вминали копытами в топкий берег, загоняли во вспененную воду, перехватывали на опушке, как неводом, чтобы не просочился ни один. А когда уцелевшие бросились через реку вплавь, из ольхи и лещины правобережья выступили лучники рыцаря Горта и спустили тетивы. Течение выбрасывало на излучине только мертвых. Мелден предал прежних богов, а новые предали его. И сирины не в срок, хохоча, рыдали над убитыми. Не разбирая, где свои, а где чужие…
— Из-ба-витель-ница… от…пусти…
Слеза текла по небритой щеке. Шатун бился в удерживающих его руках так, что его примотали к столу. Оторванная от других раненых Леська что-то делала сейчас с его ногой. А еще в него влили не меньше кварты вина, и он был мутно пьян. Но видел, как полуденное солнце почти отвесно падает сквозь пролом крыши. И путано, как из колодца, в который бросили камень — лицо Золотоглазой. Лицо было искажено, точно застыло между плачем и смехом. Шатун больно стиснул ее запястье.
— Глазастая… морок тебя! Ты добилась… умеешь выбирать… людей. Я… сделал… — язык и губы не повиновались, слова выходили
— Заткнись! — рявкнула Леська.
Он вяло шевельнул рукой: отстань.
— Сдохну. Но ты… Знич, кто там… пусть хранят. Верю. Тебе… в тебя… дура…
Потому что Керин заревела, уткнувшись ему в грудь грязным, закопченным, исцарапанным лицом.
— Не… надо, — сказал Шатун отчетливо. — Они не должны… тебя… такую… видеть.
Глава 13
Мэннор остановился у столика менялы. Тот долго не поднимал увенчанной кожаным колпаком головы, делал вид, будто целиком поглощен подсчетами. Потом, не торопясь, оборотил к купцу сморщенное хитрое лицо.
— Славный рыцарь, чем могу служить?
Грубая лесть царапнула. Мэннор швырнул на столик кошель:
— Мне нужны коровки.
Меняла быстро закивал. Высыпал из кошеля деньги. Разглядывал, близко поднося к глазам, ощупывал, тряс в ладонях, прислушиваясь к долгому звону. Взвешивал на маленьких весах. Некоторые пробовал на зуб.
— Края посечены, полного весу нет, — пробурчал он, понимая, что терпение ждущего истощилось. — Думаю… по две из пяти, а? — и собрался стряхнуть серебро в ящик.
Мэннор положил ладонь на столик:
— Побойся богов, иноземец.
Меняла оглянулся в поисках стражи.
— Г-господин…
Купец медленно собрал деньги в кошель, вырвал из рук менялы судорожно сжатый серебряник, бросил туда же и повернулся уйти.
— Гра-абят! Лю-уди!
— Ах ты! — Мэннор за ворот рванул негодяя к себе. — Слушай, скряга… Я тебя с землей…
Отшвырнул, брезгливо вытер руку о штаны.
Меняла провожал Мэннора злым взглядом, сидя возле опрокинутого столика, и только когда убедился, что тот уже достаточно далеко, завопил во всю мочь:
— Караул! Чтоб тебе повылазило, помет собачий!
Собравшаяся толпа гоготала. Мэннор не обернулся: всем известно, что менял и рыбных торговок не переорать.
Задумавшись, купец медленно пересекал площадь и не услышал ни окрика, ни топота копыт. Сильный толчок отбросил Мэннора к стене. Сверху прозвучал смех. Всадница в сопровождении четырех пеших слуг пронеслась мимо и вдруг, осадив коня, обернулась. Ветер играл ее длинными ореховыми прядями, вызывающе смотрели глаза, зеленые, как камешки на сбруе и тяжелом платье.
— Эй, ты! Где слобода златоделов?
Мэннор прикусил губу.
— Ты оглох?
И смех — ледяной, тревожащий, недоступный. Он вскинул голову, одарив женщину взглядом небывалой сини. Смех застыл на ее губах. Женщина отпустила поводья, заслонила волосами лицо:
— Не смотри… так…
— Вернись назад, насмешница, через пять домов на шестой выедешь к Ясеньке. Увидишь Старшинскую Вежу — и направо. Не заблудишься.
Женщина кивнула. Встряхнула головой, сощурилась:
— Во-о-ин… Увидимся… Я — дама Тари.