Ясень
Шрифт:
Глупцом Мелден не был. Он почуял неладное, едва только бунт начался: ведь и начался тот не как всегда…
Вместо того, чтобы разнести ближайшее поместье, развешать на деревьях управителя и стражу, а затем, по случаю великой победы, напиться и дать себя перерезать — вместо всего этого ратаи взялись воевать.
Именно воевать! И именно таким способом, которым род Мелдена всегда отстаивал свой рельм, если соседи совсем уж теряли совесть. Рыцари Сарта не искали помощи ни у людей, ни у богов. Они уходили в непролазные пущи вдоль Ставы и до тех
В точности так ратаи обошлись теперь и с ним.
Бедняга Мелден!
Он заподозрил, было, что кто-то из мелких владетелей вразумляет земляных червей (а уж из обиды или по глупости — дело десятое). Взялся искать и нашел: Рихт герба Колосья…
Стоило бы дознаться, отчего Рихт ратаям помог, но Мелден уже тогда скрипел зубами и обошелся с Колосьями, как жнец — серпом и под корень… Почти под корень, потому что сам Рихт ушел….
Теперь Рихта прозывают Шатуном — как того медведя, который босыми пятками меряет снег вокруг развороченной берлоги.
И лютует.
Мелден сжал кулаки. Сидела в его теле еще одна заноза: если Шатун не ревел, то кусал Шершень. Рыцарь иногда даже думал, что повод у этой сволочи есть.
Судьба Шершня, да и семьи его, отличалась от судьбы людей герба Колосьев тем разве, что никакого герба у Гротана — охотника отродясь не было. Не равняя с почти легкой смертью сожженных в собственной башне Колосьев — родню Гротана скормили Незримым по полному ритуалу.
Мелден не мог простить себе, что уцелели как раз те, кто не должен был. Мало того, эти двое не кинулись на рожон — мстить, как рыцарь предполагал, — и у бунта появилось сразу две головы. Как назло, действовали они разумно и между собой в согласии. Шатун — с ним-то как раз понятно! — и Шершень не глупили.
Мелден злился, но головы не терял: умные вожаки умирают не хуже глупых. Рано или поздно бунт издох бы — ратаи всегда возвращаются к земле.
Но когда его люди в Ясене донесли, что купеческий город раскошелился снаряжать войско, рыцарь почуял: беда. И нисколько не удивился, узнав, куда оное войско нацелено. Не успели в Ясене подковать коней к походу, как Мелден уже выступил с отборными кнехтами из Фернаха, где его застало начало бунта.
Рыцарь продвигался вдоль Северного тракта. Каждый день ратаи кидались на его полки из засад. Их отбивали, а по следам отряжали погоню, выжечь змеиное гнездо — жалости не было.
И все равно Мелден упорно шел на север.
К Сарту.
Дело было не в том, что Сарт родовой замок Мелдена, корень рельма и узел почти всех дорог в нем. Рыцаря вело молчаливое одобрение Незримых: они не хотели, чтобы заброшенный путь по Ставе открылся вновь — кто держит Сарт, тот и владеет путем. Войско Ясеня направится именно к Сарту. А там Мелден его и встретит.
А еще удивлялся Мелден, что Незримые боятся. Такого за два года служения им рыцарь не помнил!
Да, доносили и ему о случае с заклятым креслом. Да, и про дракона тоже рассказывали — что там
До тех самых пор, пока не учуял ее на тракте.
За собственной спиной.
А Незримые, вместо того, чтобы пылать алчностью, тонко визжали — как собаки или крысы в горящем доме. Потом произошло невообразимое: связь с Незримыми оборвалась. Мелден вдруг сделался пуст, и ничего не весило его слово, и никто не смотрел ему в лицо.
Рыцарь вспомнил, как он тогда скомкал боевую перчатку. Мелдена спас от безумия гнев, безысходная ярость, закипавшая в нем с начала бунта. Железо смялось и лопнуло, и рыцарь хотел теперь одного.
Войско Горта вот-вот перейдет границу по реке — неважно.
Шершень и Шатун отрезали Фернах, перегородив тракт засеками — пусть.
Ясень хочет восстановить торговый путь через Сарт — пыль.
Только бы добраться до ведьмы.
Он чувствовал Золотоглазую, как ножны меч: покровительство Незримых дало ему этот дар. Но само покровительство истончилось, напоминало рваный полог, сквозь каждую прореху которого прорывался нестерпимый свет. Они дали ему дар — и не дали оружия.
А потом Мелден вошел в Сарт, и его предали собственные воины.
Никогда рыцарь не испытывал еще подобного позора. И ладно бы необстрелянные новички, готовые обделаться, еще не видя врага. Нет, лучшие из лучших, которых ему удалось сохранить. Пришли и потребовали оставить замок. А иначе… Иначе они бросят к его ногам мечи, отказывая в службе — каждый воин вольно может избирать господина.
Он испросил у них одну ночь.
В замке была его надежда. Отсидеться, дождаться зимы… прибегут с поклоном. Да разве им взять его в открытом бою!
Ведьма!
…Осмоленные висельники лежали на земле. Над ними кружили разочарованные вороны. Мелден послал кнехтов… Веревки оказались аккуратно обрезаны. Кто смог подобраться через голое поле? А стрелой так далеко, от леса, не взять! И все же стрелы нашлись — на каждую веревку по одной.
Мелден вспомнил Шершня, и внутренности скрутило от ярости.
Рыцарь не велел перевешивать мертвецов. А ночью их уволокли. Мимо бдительных и чутких стражей. Оставив следы волчьих лап на память.
Да какой волк позарится на смолу?!
Мелден приказал высечь часовых. Войско взроптало.
Вороны продолжали кружить.
Только теперь над замком. Как над покойником. Гадили на стрельницы. Лучники сдуру сбили трех, остальные отлетели, а после вернулись. Карканье изматывало душу.
Кто-то сказал: "Не к добру".
Жаль, Мелден не велел вовремя выдрать поганый язык: воины болтали, как глупые бабы, вспоминали приметы, пугая самих себя. На другое утро к хозяину прибежали, размахивая упряжью, совершенно белые конюхи. Онемело пялились. Трясли ремешками. Упряжь оказалась изгрызенной. То же случилось и с кожаным верхом седел, и с деревянной основой. От дерева еще что-то оставалось, а ремни — выкинуть.