Ясень
Шрифт:
— Сестренка! От лени умрешь!
— Счас.
Вишенка снова переступила, потянулась к траве.
— Малины не дам! — Керин хихикнула.
Я не стерпела. Одевшись наспех, выскочила во двор. Золотоглазая вредина, вынув ноги из стремян, коленями зажимала туесок, и лопала малину так, что смешанный с мякотью розовый сок тек по щекам и подбородку. Я потянулась к туеску. Вишенка изогнула шею и ухватила меня за рукав: корми давай! Поняла, что я без гостинца, и сжала зубы сильнее. Керин шлепнула ее промеж ушей. Протянула ягоды на ладони. Вороная мягко слизнула
— Жара, — пробормотала я, облизывая запястье. — Есть повод для радости?
— Есть! Есть! Ой, ты же не знаешь, Наири. Обоз из Ясеня. Через час тут будут.
— Откуда весть? Сорока на хвосте принесла?
Вот странно, Керин покраснела.
Умение торговать и веселиться у ясеньцев в крови. Нет бы теперь, устав с дороги, надежным рукам передоверив дары, отцеловавшись со знакомыми и от радости наплакавшись, завалиться на боковую… в широком нижнем дворе расставляли саморядные столы: сперва из досок, а когда те закончились, пошли в ход щиты, положенные на козлы; расстилали на столах скатерти. И повара, и добытчики не ударили в грязь лицом.
Да и ясеньцы отдарились: прикопченной птицей, окороками, сладкими калачами и сухариками, медом и пивом. Горы угощений, переложенные зеленью; только вынутые из хлебных печей, огромные, как тележные колеса, караваи…
Гомон, перезвон подтягиваемых струн, то и дело взлетающий смех. Не иначе, распугали вокруг Сарта всех ворон — вот только пристроится какая подремать под наличником…
Мною владела легкая, шипучая радость; проскальзывали мимо краски и звуки, редко-редко зацепляя разум. Я словно пребывала в светлом полусне, от которого не хочется просыпаться. Запомнился высокий седеющий пастух, на котором с радостным визгом повисла Леська. Прибежал ее жених Мартин и тоже повис: гостю он не доставал до плеча. Рыжая почти плясала:
— Дядя Фарар! Дядя Фарар!
Тот оглядывался, чуть недоуменно тряс головой. Увидал Керин и пошел к ней, раздвигая толпу:
— Вон ты какая! Небось, меня и не узнала.
Но Керин, как и Леська, с теми же точно причитами кинулась дяде Фарару на шею.
Ясеньцы сталкивались, сумбурно обнимались, говорили, перескакивая с одного на другое, точно боялись не успеть поделиться новостями; хмурились и улыбались. Подходили, уходили, не чинясь, перемешивались, так что вскоре трудно было разобрать, где которые.
Гротан, стоя у воза, сжимал обеими ладонями охапищу гвоздей: не глядя, что колючие; да и грубые у него ладони, мозолистые, что им. Шершень едва не плакал от счастья: еще бы, без скобяного добра да инструмента дома не подымешь…
Инструмент тоже привезли. И оружие. И доспехи. Велем с помощью Гино осторожно выпутывал их из рядна: изукрашенные, недавно совсем откованные, хорошо смазанные в дорогу. У парней наших (у всех, кому места рядом с возом хватило) и голос отнялся, и дыхание сперло. И глаза разбегались. И слюнки текли. И руки дрожали, принимая этакое богатство. Мне почти дословно припомнился "Трактат по оружию":
"…Еловые —
Мернейские, прямые, как меч, сабли и сабли змееподобные… ситанские, узкие, как аир, и острые, как жало, ялмани со сталью, идущей голубыми звездочками…
Приясеньские копья полуторной длины, и потому предназначенные для бросания ногой, с подъема ступни…
И ясеньские же клыки: короткие мечи с лезвием широким и толстым, как язык коровы, и длиною в три с четвертью пяди, с месяцеобразным концом черена, для упора в грудь али живот, когда бросаешься на врага, и двумя упорами для рук, клыки, предназначенные для смертной рукопашной в тесноте…"
Мэннор (явился — не запылился!) возле другого воза обихаживал нашу сестру. Для каждой сыскал и приветливое слово, и подарочек. Конца не было лентам, зеркальцам из меди и серебра, веночкам с ряснами из скатного жемчуга, колтам, браслетам, гривнам и бусам, костяным высоким гребням, золотому шнуру, штукам полотна и кружеву… Скань, эмали, золотое и серебряное плетение, дорогое цветное стекло… Яхонты синие и красные, лалы, смарагды, златокамень, янтарь, бирюза…
А для Леськи Мэннор небрежным движением развернул шубу из лисы, крытую ржавым бархатом: под зеленющие глаза да рыжие косы. Последовали общий взвизг и вздох. Ох, хоть бы с воза стащили купчину да защипали, что ли…
Не могу простить ему слез Керин. Пусть тайных, пусть думала, что не вижу. Да и Тума обмолвился, что встретил Золотоглазую над Ясенькой ночью, накануне нашего отъезда. И что рукава у ней были мокрые. Тума пошел тогда следом на всякий случай и видел, как ее прогнали от Мэнноровых ворот. И нате вам, явился на готовое!
Мне бы радоваться за сестру: вон плывет и светится. Ну что поделать, если я такая дура?! Как из разбитого жбана, утекла вся моя радость. Пойти сыскать, что ли, плетенку: надо же и раненым сладкого отнести.
На пороге кладовой столкнулись со мной две девчушки: в полосатых плахтах, белых кофточках, только что дареных бусах. Девчушки были сильно похожи меж собой и смутно мне знакомы.
Ах, да, ту, что повыше, Тума в погребах среди ножей нашел, ее еще Леська выхаживала. Да и вторую вместе с другими пленными выволокли из ямы. Теперь и не скажешь.
— Тетя Наири! — защебетали сестрички наперебой. — Пособи, тетя Наири! Мы спасибо сказать хотим. Давно-о хотим. Ты к ней ближе. Ты за нас скажи!
— Кому спасибо?
— Тете Керин. Ой! — выговорили они разом и испуганно потупились.
— А сами?
— А сами мы боимся.
Я взяла девчушек под худые локти:
— А ну идем!
Мы шли через гомонящий двор. Девчонки норовили тянуть меня назад и испуганно попискивали. Нас углядел Тума и захохотал. Я легонько наступила ему на ногу.