Я не Поттер!
Шрифт:
Наконец память вернулась, вдоволь проветрившись.
— Ссс… Седрик! — я временно высунул голову из-под стола. — Диггори!
На какое-то время в кабинете повисла странная тишина.
— Почему? — спросил отец, глядя в стенку.
— Рядом был, удобно… Поймал! — я схватил траву, поднялся с колен и довольный прошел к стеллажам. — От меня не уйдешь…
Отец явно сделал над собой усилие и поднялся, стряхнув что-то с колен. Затем придирчиво рассмотрел себя в отражении стекла, зеркал в помещении больше не имелось, остался недоволен увиденным и поёжился.
— Холодно? — спросил я с участием. — Позвать Хельгу?
— Не
— Знаю я, сто раз уже повторил!
Мы готовились к вечернему разговору очень долго и нудно, а потому любое упоминание о нем выводило из себя мои и так расшатанные подростковые нервы. Я сам охладил свою спальню и дезактивировал камин, что грозило Симусу не простудой, а воспалением легких, но, сколько бы дров в огонь он не подбрасывал, тепла от него — как от бенгальского.
— Гарри, это ты? — с безнадегой в голосе поинтересовался ирландец, отшвырнув от себя кочергу.
— Конечно, ты же меня спрашиваешь, я ли это. Кем тогда еще могу быть я, как не собой?
Глаза моего собеседника округлились, но ненадолго. Осознав бесполезность мыслительного процесса, он разогнул спину и проковылял к постели. Вскоре раздался возмущенный скрип старого потертого чемодана Симуса, наверняка в нем прятались от мыла с порошком носки не одного поколения, а еще через минуту — шорох одежды и сопение. Памятуя о тесте по трансфигурации, спорам он предпочел мамины вязаные панталоны, свитер, гольф, и зимние ботинки на меху.
— Шапку не забудь, — напомнил я. — А то продует еще.
— Не забуду! — рявкнул мальчишка и в самом деле вытянул из глубин чемодана детскую шапку с большим красным помпоном. — Вдруг тебе после заморозков снежков полепить приспичит?! — чихнув, он забрался под одеяло. — Хренов чародей…
— А?! Что ты там шепчешь?
— А как думаешь? — засипел простуженный. — Превозношу твои душевные качества! Умный волшебник, чтоб тебя…
Мы опять засмеялись, хотя спросил бы нас кто — почему, не ответили.
Смогу ли я еще вот так смеяться, не вспомнив о том, что сказал мне отец эти проклятые три часа назад?
А именно:
— Если бы не паршивая зеленая книжка, мерзнуть бы не пришлось!
Он пересчитывал новые блестящие котлы у дальней стенки, придирчиво и с интересом истинного зельевара осматривая каждый из них. Некоторые даже поглаживал, оценивая чистоту и качество литья. На короткий миг почудилось, что он немного… сумасшедший, столько любви к железкам светилось в его горящем взгляде. Еще через один миг мне ничего не чудилось — мир опрокинулся, как ведро. Только в нем была не вода, а что-то липкое и противное — страх. Странно, но первым делом я подумал о том, что должно было прийти в мою голову уже в конце грядущих размышлений, а именно — я один.
— Какое собрание, если говорить не о чем? Лентяи, все делать самим приходится. Как же я устал!
Не знаю, что такое душа, да и кто знает, но знаю, что такое пустота в груди. Такая щекотная, такая звонкая, словно она совсем и не пустота, словно это чувство, неясное, нехорошее, но точно справедливое…
— Папа…
— Да?
— Зачем ты хотел меня убить?
Отец не застыл, а это его привычная манера выказывать крайнюю степень эмоциональности, он зло развернулся на каблуках ко мне лицом.
— Ты крестарж Волдеморта, сосуд, а не мой сын! — закричал он. — Хочу вернуть его, а не убить тебя!
Я не сфокусировал взгляд хоть на чем-нибудь даже с третьей попытки, так и остался стоять посреди кабинета с размытой картинкой перед глазами, не в силах заставить себя сделать хоть шаг. На меня навалилась такая вялость, что не хотелось даже дышать. Единственное, чего хотелось — выйти. Но непонятно, это черное пятно перед глазами что такое, дверь или отец?
Когда декан Снейп сделал шаг назад, я обрадовался — пятно это точно дверь, ведь они, двери, ходить не могут.
— Ты глупец, и маленький. Моя любовь к тебе в твоей голове просто не поместится, нужна душа, а её нет. Ты маленьким часами смотрел на мух в паутине, в оконной раме. Сам же их туда и заманивал. Когда они умирали, ты начинал плакать. Но когда я тебя спрашивал, почему ты плачешь, ты просто пугался, молчал. Жалеешь? — спрашивал я. Нет… — отвечал ты и принимался плакать еще сильнее. Интеллект тебе подсказывал, что ты слишком многого не чувствуешь, не можешь, и дохлые мухи тебя пугали твоим равнодушием к их дохлому состоянию. Хотел купить тебе котенка, много раз, или собаку. Еле уговорил на хомячка. Если ты помнишь, Хельга его на третий день в горшке с фикусом похоронила, как удобрение, а мне не сказала. Знаешь, почему?
— Нет… — выдавил я.
— Асфикция, Гарри, удушение. Она берегла воспитанника, как могла. Уговаривая тебя на покупку, я по глупости заявил, что жизни не мыслю без хомячков. Ты хороший сын, старался меня порадовать, но долго радовать не смог. Не помнишь разве? Нет? Для тебя это было несущественно. И хотя твой отец не образчик лживой добродетели, но мне стало жаль хомяка, тебе — нет. Я за Драко столько лет боялся, когда тебя с ним оставлял, что теперь даже любить его не могу, как раньше, перегорел. Гарри, ты был в детстве не одинок, а изолирован, мне жаль. Двенадцать лет назад тебя должен был забрать себе Лорд, и с твоей душой всё было бы в порядке, ты бы вырос и победил его этой чертовой любовью, как ни странно это звучит. Но, судя по тому, что видела Белла, Дамблдор промахнулся мимо цели, не мог представить себе подобного абсурда. Мыслит узко, что поделать!
— Дневник…
— Дневник бы забрал его душу и Риддл стал чуть живее!
— Неужели тебя не беспокоило, что я мог бы стать чуть мертвее… — по коже мурашки поползли.
— Это единственная вещь в мире, способная забрать душу, не убив. Там, — он подошел еще ближе и больно ткнул меня указательным пальцем в грудь, — есть что-то. Не может не быть! — отчаянно выкрикнул отец. — Только тебя попробуй обмани… Не помогло даже отсутствие магии, одолел. Как?
— Лорд подсказал.
— Да? — он кивнул, будто собственным мыслям нашел подтверждение. — Значит, ему это выгодно. Он тебе никогда не причинит зла, рядом с ним ты всегда будешь жив и здоров. Это такая ирония твоей жизни, нет для тебя никого надежнее, чем твой собственный убийца.