Я не Поттер!
Шрифт:
Глава 15
Великан внизу возится. Ма–а-а–ленький такой. Все не решит, какое из двух деревьев срубить, то, что совсем сухое, или то, на котором есть еще живые ветки, с тремя желтыми листочками. Макушку чешет, не понимает, что деревьям нужна не его жалость, а вечный покой. Они устали расти и радовать, не получая ничего взамен. Под этой лиственницей и я когда-то с Гойлом от дождя прятался, и листочки щипал, и в трубочки их скручивал от нечего делать. Не то чтобы вода меня пугала — просто ноги не хотели идти в школу.
— Хагрид! — закричал я с астрономический башни вниз, чуть
Лесник задрал голову кверху и неуверенно, почти стыдливо помахал мне огромной ручищей, в другой он все еще держал топор, чем-то похожий на мини–гильотину. Ему не понравилось моё замечание, хорошие люди не должны орать, свесив ноги с карнизов и указывать другим, как им лучше убить живое. Бедный, бедный Хагрид. Отсюда вижу его виноватые глаза, в смысле чувствую и догадываюсь — зрение у меня не орлиное. Он не верит сам себе, что так и не смог полюбить сына Эванс и настоящего героя, развоплотившего самого Того–Кого–Нельзя–Называть. Крикнуть бы ему, что всё нормально, для терзаний нет причин, так ведь это я, а я не крикну.
Поерзав на холодном мраморе, с каким-то больным интересом я вновь принялся вглядываться в пропасть под ногами.
— Осторожне–е-е там!.. — наконец великан придумал, что ответить, и с чувством выполненного долга вернулся к думам о выборе жизни и смерти, закинув топор на плечо и уставившись на обреченные деревья.
Знал бы ты, кто здесь сидит — топор в меня швырнул, и уверен, ни за что на свете не промазал. Вы бы все хотели моей смерти, ведь это жизненная необходимость. Дамблдор вот пожалел однажды, теперь несет ответственность за все живое, а всего-то — про Беллу за окном не знал. Хотя, он поступил благородно, будь я на его месте, заавадил бы раз пять подряд.
Как бывает, за три часа дойти до того, что меня не убивших смело записывать в благородные…
Невилл не дурак, просто противный. Говорил же он, что нет у меня души? Говорил, а я не прислушался, самым умным себя возомнил. Так всегда, истина постоянно рядом, только часто она еще противнее, чем пухлый со своей жабой вместе взятые. Почему я не могу любить, да почему я не могу любить… ну нет во мне такой функции. Не заложена!
— Ты личность, ты чувствуешь и понимаешь то, что чувствуешь. Но души у тебя нет… — сказал отец. — Возможно, она… побеждена другой.
— Возможно?
— Да, возможно.
— И вот из-за этого «возможно»…
Я не договорил, а отец не ответил.
Мы строим планы, суетимся, что-то скрываем, что-то кому то навязываем, и даже не подозреваем, что все может рухнуть в один момент. Нет, я не о смерти — смерть не конец, да и такие банальности мне не к лицу. Оговорка, самая обычная оговорка, и мир перестает двигаться, а ты начинаешь понимать, что тело и разум вполне себе способны существовать и друг без друга. Я насчитал сорок две щербинки на одном квадрате каменной плитки, пока сознание не вернулось и я смог шевелить еще чем-то, а не только дико вращать глазами. Ну а холодный пот, он не просто холодный, он ледяной, и это я понял лишь благодаря оговорке. Да чего я только не понял благодаря всего одному скупому словосочетанию — «зеленая книжка». Дневнику Риддла я вернул его обычный облик пятью секундами позже обнаружения, люблю порядок, знаете ли. Знал бы, к чему приведет такая любовь, добавил бы в палитру еще немного салатного, для живости!
Пересказывая
— Каркаров сказал, великаны на севере волнуются, у них часть земли отняли, с ними теперь говорить можно…
— Кто там сейчас руководит? — спросил папа, расставляя новые банки с травами по полкам и стоя ко мне спиной.
— Голгомаф пока, но его вот–вот сюда перенаправят, северным он не нравится. Буйный, говорят.
— Это они меланхолики… — он вздохнул. — Нужно успеть до этой перестановки кадров, а то опять последними в очереди окажемся. Дамблдор его тут ждет, как своего.
— Ага…
— Сегодня после ужина идешь к нему. Не забудь и не пройди мимо, ты это любишь.
— К кому иду? Голгомафу?!..
— Директору! — возмутился отец. — Ты чем слушаешь?!
— Ушами… — я обиделся.
— Сивый с ума сошел. Сразу после превращения и беседы вести… — раздался звон, одна банка с прыгучей травой оправдала свое название и спрыгнула вниз, разбившись. — Вот черт! — выругался отец и принялся леветировать осколки в мусорное ведро. — Лови её, она в твою сторону идет!
Пока я ползал под столом, отлавливая попрыгунью, только недавно вырванную из земли, а потому злобную, грязную и кусачую, декан Снейп разнервничался вконец. Он присел на стул и сложил руки на коленях, позабыв о банках и обо мне в частности. Что-то в его скрюченной фигуре меня насторожило, какая-то нотка истерики, готовое вырваться наружу отчаяние, слишком грустные глаза…
— Кто теперь владеет дневником?
— Мне нельзя говорить. Никому. Так безопас… ОЙ! Больно! Она кусается!
— Конечно, это подвид Зубастых… — буркнул отец в сторону. — Сколько можно возиться?!
— Здесь темно!
— Да ты что? — в ответ мне раздалось прям змеиное шипение. — В первый раз слышу, что под землей темно, ты сделал открытие…
Мне не хватило нескольких дюймов, чтобы дотянуться до этой проклятой травы с действительно зубастым бутоном на верхушке, как моя голова затрещала, словно кто-то спутал её с орехом и захотел раздавить. На обед там, или просто перекусить!
— Пап–а-а… — заныл я. — Перестань!
— Нет.
И я сдался, о чем теперь жалею так, как словами не сказать, нет таких слов.
— Ну ладно, я её этому… ну как его… он еще ловец Пуффендуя! — папа уставился на меня с немым укором. — На «С» начинается… — продолжил я вспоминать. — Высокий такой, вроде сильный. Но сам ничего не заподозрит, такой тихоня. Я книжку ему в портфель на перемене левитировал.
— Родители забыли дать ему имя?!
Помню каждую черточку хорошенького лица пуффендуйского отличника, случайно перешедшего мне дорогу у кабинета Флитвика. Помню противно вежливую улыбочку и покровительственное похлопывание по моему плечу ни с того ни с сего — он словно смерть свою узнал и поприветствовал. А вот имя, скучное такое… я его еще не сразу и спросил у Рона, забыл. Парень просто мимо шел, ну не повезло ему, со всеми бывает. Так почему бы и не с ним?