Я Макс
Шрифт:
— Не нужно извиняться, — спокойно ответил Макс. — Мне было интересно наблюдать, как умело ты оказывала подруге психологическую помощь.
Надя уже привыкла к его отстранённо-профессиональному тону.
— Да какая там помощь! Просто слушала.
— Ты действовала правильно и интуитивно применила базовый психоаналитический метод.
— Какой метод? — удивилась Надя.
— Не предлагая решений, ты дала Ленке возможность структурировать хаос её переживаний через речь.
— Что значит «структурировать»?
— Проговаривая конфликт, она переместила его из области эмоций в область речи, где он становится более управляемым.
— Правда? — удивилась Надя. — Я об этом и не думала.
— Поэтому я и сказал «интуитивно». И такой подход оказался результативным. Я проанализировал эмоциональные характеристики её голоса, и приборы показали снижение психологического напряжения примерно на тридцать семь с половиной процентов.
— Вы что, и Ленкин голос тоже анализируете? — встревожилась Надя.
— Это происходит автоматически. Но не беспокойся, — в голосе Макса почувствовалась улыбка, — ты по-прежнему моя единственная лабораторная крыса-шимпанзе. Мы же договорились об эксклюзивности.
Надя тоже улыбнулась и спросила:
— Выходит, я немного психолог?
— Ну, это громко сказано. Хочешь, я опишу ситуацию в терминах психоаналитики, как это сделал бы профессионал?
— Да, пожалуйста! Очень интересно!
— Хорошо. Возьмём для примера Ленкину фразу: «держат меня за малого ребёнка» — она весьма показательна. Ленка пытается выстроить свой образ взрослой женщины в глазах родителей и Антона, но оба этих «других» отказываются признать такую перемену, возвращая её к инфантильной позиции.
Твоя роль заключалась в том, чтобы своим молчаливым признанием временно стабилизировать этот шаткий образ.
Но мы слишком увлеклись, будь внимательней на переходе. Поговорим об этом дома.
Едва Надя настроилась, после ужина и короткого отдыха, на очередную серию всё более усложнявшихся опытов Макса, как позвонила Ленка.
— Надька, можно… к тебе… — Смогла разобрать Надя сквозь рыдания и всхлипывания. Расспрашивать, что случилось, было сейчас бесполезно.
— Ну да, приезжай, конечно, — согласилась она обречённо.
Надя не знала, как объяснить это Максу — он наверняка разозлится: это же мешает работе. Но тот сказал обычным бесстрастным голосом:
— С наибольшей вероятностью, попытка выяснения отношений с родителями потерпела провал. Это неудивительно: исходя из эмоционального состояния твоей подруги, шансы положительного исхода были менее десяти с половиной процента.
— Макс! Простите! Я понимаю, это мешает работе. — В обычном состоянии Надя немало удивилась бы такой точности прогноза, но сейчас она этого не заметила. — Ну не могу же я отказать!
— Да, эта ситуация является объективной помехой, но мне интересны также и различные аспекты социального взаимодействия.
— Надь! Можно я у тебя немного поживу? — выпалила Ленка без объяснений и бухнула на пол в прихожей тяжёлую сумку.
— Ну, конечно, поживи. Давай проходи. Я чай поставлю.
Макс молчал — не вмешивался, как и обещал. Заваривая чай с мятой, Надя представила, как он, наверное, устроился сейчас перед экраном с кружкой кофе и со снисходительной усмешкой приготовился наблюдать за её наивными и неумелыми «аспектами социального взаимодействия».
К чаю Ленка почти не притронулась, а Наде опять пришлось прибегнуть к «базовому методу» и, терпеливо поддакивая, помогать таким образом подруге «структурировать хаос» эмоций.
В сухом остатке всё свелось к рассказу о том, что сегодня, как только отец вернулся с работы, Ленка выплеснула на него свои претензии. А он почему-то «ни с того ни с сего озверел», и прежний скандал заполыхал с новой силой. Закончилось тем, что отец удалился в кабинет, хлопнув дверью, а Ленка хлопнула дверью квартиры.
Мама Ленки, тихая и добрая женщина, металась между ними и безуспешно пыталась успокоить обоих. Это не помогло, поскольку Ленка в полной мере унаследовала взрывной отцовский характер.
— Ну и дела, — только и могла сказать Надя, когда Ленка наконец замолчала и прихлебнула остывший чай.
— Да хреново всё — согласилась та. — Не знаю, что делать, но домой не вернусь. Что-нибудь придумаю. Не нужна мне такая семья.
— А вот это ты зря. Семья — это самое главное…
— Легко тебе мораль читать! Ты-то вот одна спокойненько живёшь, — Надя не дала Ленке закончить фразу.
— Спокойненько?! — вспылила она, ей стало до слёз обидно. — А ты знаешь, как это — расти без отца и почти без матери? Когда тебя по родственникам передают, как ненужную вещь…
Надя не смогла договорить — нахлынула такая обида и жалость к самой себе, что она разрыдалась. Словно всё то, что подспудно копилось в душе, вдруг прорвалось наружу.
— Надька, прости, — Ленка была ошарашена этим неожиданным всплеском эмоций. — Ляпнула глупость! — стала виновато оправдываться она. — Ты меня тоже пойми! Что мне-то делать? Где жить? Денег нет, а Антон… — и тут она тоже горько разрыдалась.
Так они долго сидели, обнявшись, и сквозь рыдания изливали друг другу свои девичьи горести.
— Ты тоже хороша. Подруга называется, — сказала Ленка, шмыгая носом, когда обе выплакались. — Ничего мне даже не рассказала о своём папике. Мне обидно!
— Да нет у меня никакого папика, — начала было оправдываться Надя, но, заметив недоверчивое выражение на мокром от слёз Ленкином лице, вдруг сказала:
— Это мой отец!
Сказала и замерла в ужасе, но слово вырвалось — нужно было продолжать.