Встреча с неведомым
Шрифт:
– Хорошо... Николай Иванович, я приду,- согласился я.- А как себя чувствует мама?
– Лиля сейчас на гастролях. Она ведь ушла от Гамон-Гамана. Поступила в другой театр. Я один. Приходи завтра же. Вечером. Часов в восемь. В семь!
– Ладно.
Бабушке я сказал утром, чтобы не волновать. Как я и ожидал, она переполошилась. Стала посылать меня в парикмахерскую: "А то волосы как у битника" - и чтобы я надел новый костюм и белую нейлоновую сорочку. В такую-то жару! Я возразил ей резонно, что не в театр собираюсь. Ни в какую парикмахерскую
Успенский жил неподалеку от обелиска в честь покорителей космоса, на Звездном бульваре, 7. Он отпер сразу, как я позвонил, и, кажется, хотел обнять меня, но я, войдя в переднюю, остановился, как истукан, и Николай Иванович не решился. Мы просто пожали друг другу руки, и я прошел за ним в кабинет.
Я постоял у раскрытого окна - колотилось сердце - и сел в кресло. Ноги у меня мгновенно стали ватными, и я, кажется, охрип. Дело в том - я это понял сразу, как только его увидел,- что я поразительно похож на него.
Дома всегда твердили, что я в маму, и я так считал. Теперь я понял почему: чтоб скрыть сходство с Николаем Ивановичем. Между прочим, они с мамой походили друг на друга, как брат и сестра.
Неудивительно, что отец - "бешеный географ", "неистовый Дима" - так хотел всегда переделать меня. И все же он меня любил и такого - до странности похожего на Николая Ивановича,- любил, как родного сына. И я любил его. И это сходство мне было ни к чему. Оно было мне неприятно. Я заметно расстроился.
Успенский серьезно и внимательно приглядывался ко мне. Он, конечно, тоже заметил сходство. Я был благодарен ему, что он не подал даже вида.
– Что хочешь: чаю, вина?
– спросил он, стоя посреди комнаты.
– Спасибо. Я бы выпил стакан воды.
– Газированной?
Мы выпили по стакану воды. Он сел с к ю дивана и закурил. Предложил нерешительно и мне. Я благоразумно отказался. Мы помолчали. Он курил, а я смотрел на него. Странное ощущение, довольно тягостное, что я это вижу во сне, овладело мной. Передо мной сидел чужой, незнакомый человек, и он именно дал мне жизнь. Знать, что он мне отец, видеть сходство и не чувствовать себя сыном. Никакого "зова крови". Ни малейшего!
Он заметно волновался. Узкая матовая рука с длинными тонкими пальцами (я всегда стеснялся своих рук, как у девочки) слегка дрожала. Он явно не знал, с чего начать разговор. Я был в более выгодном положении. У меня был отец, которого я любил страстно, а у него не было сына, кроме меня, и, наверно, не будет. Ноги у него были маленькие для мужчины, наверное, 39-й размер, не больше. Как и у меня. Среднего роста, худощавый. Костюм, наверное, 50-го, рост 2-й. А у папы был 5-й рост и размер 56-й. Фу, какая чепуха лезла мне в голову!
Итак, это был худощавый смуглый мужчина, на вид лет сорока, с узким, очень нервным лицом и какими-то беззащитными серо-зелеными глазами. Густые каштановые волосы он зачесывал назад, открывая красивый большой лоб. Николай Иванович казался не то что женственным,
– Можно мне задать вам вопрос?
– перебил я его.- А если у вас есть вопросы, то, пожалуйста, спрашивайте.
Лицо его приняло настороженное выражение, словно он боялся какого-то подвоха.
– Спрашивай,- коротко разрешил он.
– Бабушка мне рассказала о вас все, что знала сама. Я хочу спросить... как вы могли простить маму? Как вы могли ее принять?
В глазах его блеснули насмешливые искорки.
– Я всю жизнь любил одну женщину - твою маму.
– Ты всегда всем прощаешь?
– пробормотал я и только тогда спохватился, что назвал его на "ты". И покраснел.
– Мне будет очень приятно, если и ты будешь обращаться ко мне в личном указательном местоимении,- пошутил он.
Я покраснел еще сильнее, рассердившись на себя.
– Нет, я не всем прощаю и не всегда,- спокойно сказал он, будто не замечая моего смущения.- Есть одна категория людей, которым я никогда не прощаю, которых не приемлю, это - мещанство. Самая страшная и самая отвратительная категория людей, сынок. (Вот-вот, я назвал его на "ты", а он меня сразу уже "сынок"!) Мещанство страшно своей способностью к мимикрии, потому что, принимая личину нового, прогрессивного, оно на самом деле подгрызает, источает это новое, как жучок древесину. Я много думал об этом. Фундамент всей мещанской мудрости состоит в том, чтобы быть, "как все", "как люди", чтобы не выдаваться из ряду вон. Ох, как они ненавидят умственную самостоятельность, непохожесть, талант!
– Вот уж правда! Можно, я расскажу тебе про своего друга Марка? перебил я Николая Ивановича.
И я тут же рассказал ему историю Марка. Как дядя сдирал с него штаны в присутствии девушки, как потом пытался засадить в колонию. Все-все рассказал.
Николай Иванович умел слушать. И я рассказал ему о роковой встрече с Гусем... Затем о Тане.
– Мне бы хотелось видеть эту девочку,- сказал он, улыбаясь. У него очень хорошая улыбка - добрая, нежная и язвительно-дерзкая в одно и то же время. Он хорошел, когда улыбался.
– Приходи к нам и увидишь. И бабушка будет рада!
– пригласил я.
Потом мы пили чай. Вместе накрыли на стол. Николай Иванович повеселел и стал рассказывать о своей работе. Приглашал меня побывать у него в институте...
Да, он был генетик по призванию. Когда он говорил о своей науке, все в нем загоралось каким-то внутренним светом, вроде того, который зажигается в женщине, когда она говорит о своем ребенке.
– Давай-ка выпьем вина за нашу встречу!
– вдруг перебил он сам себя, полез в низкий сервант и достал бутылку какого-то вина в плетеной корзиночке. Не успел он разлить вино, резко прозвучал звонок.