Всё хорошо!
Шрифт:
* * *
Соня не пошла в приемное отделение со злым промокшим мальчиком из маминого класса, которого они с подобрали на улице возле стадиона, и расстроенной Стасей. В скверике было сыро. Она пособирала немножко листья для гербария, посчитала ворон и уселась на скамейку. Тут к скамейке подошел странный дяденька и стал засовывать деньги в скрипку. Потом что-то долго искал. Потом сел и заплакал. Почему-то сегодня все очень странные.
— Здравствуйте, меня зовут Соня. У меня мама куда-то пропала. А вы почему
— У меня тоже пропала мама.
— Значит, будем вместе ждать.
— Боюсь, что мне уже ждать нечего.
Дяденька положил скрипку в футляр и сел рядом с Соней.
— А хотите, я вам картину покажу? Я сегодня в «художке» нарисовала. Это мост. Это город. А вот там еще один мост. Но он не настоящий. Он волшебный. Он из настоящего города в волшебный ведет. А вот голубь летит. Он путь показывает.
— Соня, ты что здесь делаешь? А где Стася?
— Стася вон там, в больнице. И мальчик тоже там. А этот дядя тоже маму ждет. А ты где была? На работе?
— Почти. О боже, Александр Иванович? Вы тут как оказались? Что с Дмитрием? Он жив?
Александр Иванович Добряков молча поклонился, взял потертый футляр и направился к выходу.
— Александр Иванович! Как хорошо, что вы пришли! — Стася бежала по скользкой дорожке. Джинсовая куртка расстегнулась, волосы растрепались. — Пойдемте быстрее!
Стася поскользнулась, и ему пришлось ловить ее на полпути к сияющей огнями только что зажженных фонарей луже.
Что-то щемяще знакомое промелькнуло в памяти Добрякова. Вечер. Маман встречает его после уроков. В руках у него скрипка. Он уже в классе восьмом, и маман ему едва достает до уха, несмотря на каблуки. Она скользит на мокрой дорожке, и он едва успевает подхватить ее на полпути к сияющей огнями только что зажженных фонарей луже.
— Там Вадик Четвертаков… Он молчит и плачет. У него, оказывается, мама умерла два года назад. А теперь и отец… — сказала Стася.
— Умер? — шепотом спросила Маша.
— Кто умер? Митька? Четвертаков? — взвился Александр Иванович.
— Нет, успокойтесь, никто не умер. Он в операционной. Не говорят пока ничего. Пойдемте, Александр Иванович! Маха, где ты опять пропадаешь? И что за привычка не брать телефон!
— Да, конечно, пойдемте к Вадику!
— Стася, постой! Мама на работе была. И не надо ей свое веление диктовать!
Маша с удивлением уставилась на Соню.
— Мам, нам тут дядя в машине рассказывал такую историю страшную про замурованную жену одного человека и про то, что можно у человека волю убить, и он все равно как мертвый будет, хотя и живой. А еще про то, что, когда что-то строят, надо чем-то жертвовать.
— Сегодня один строитель, похоже, стал невольной жертвой моей тупости. — Маша привычно заплакала.
— Мам, вот дяденька-филолог сказал, что так как я София, то я мудрая и мне верить надо. Ты вот мне веришь?
— Конечно, — пробормотала Маша сквозь слезы.
— Ну тогда не плачь. Он не умрет. Точно! И все обязательно будет хорошо.
* * *
Голубь Будимир летел по проспекту. В клюве у него была тяжелая тюбетейка. Следом ковылял черт. Хотя пуля не могла нанести ему существенного вреда, но и приятного тоже было мало. Зато скука
* * *
Доктор филологических наук, владелец и единственный шофер частной компании «Такси минус» Гавриил Иванович Гармс вез пассажиров по Литейному мосту, рассказывая, по своему обыкновению, что-то из материала курса обрядовой семантики славянских народов: «Граница между тем и этим светом — река или вообще вода. Река связана с идеями судьбы, смерти, страха перед неведомым, с физиологическими ощущениями холода и темноты, эмоциональными переживаниями утраты, разлуки, ожидания. В народной лирике девушка в горе идет к реке и плачет, сидя на берегу, а ее слезы текут в воду или просто уподобляются течению реки».
И тут он увидел чудо. Мост точно растворился, и все машины — и его старенький «жигуль», и соседний мерседес, — все они точно парили в сыром питерском воздухе. А там внизу, над самой водой тоненькой лентой пролегал синий зыбкий путь, по которому ковылял странный господин в явно недешевом черном пальто, а впереди летел голубь размером с петуха и нес в клюве что-то странное — то ли шляпу, то ли земной шар.
Эпилог
Старший лейтенант полиции Воронов закрыл папку, сыграл на ее синей корочке пару триолей длинными музыкальными пальцами лучшего ученика музыкального лицея и любимца завуча Александрины Давыдовны Добряковой. Затем, взглянув на товарища Дзержинского в поисках поддержки, решительно поднял трубку.
— Приемное отделение? Добрый вечер. Старший лейтенант Воронов, полиция Санкт-Петербурга, Центральный район. Меня интересуют два ваших пациента: некто Четвертаков Дмитрий Валерьевич, тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения, и Добрякова Александрина Давыдовна, год рождения ближе к тысяча девятьсот сорок девятому.
— Четвертаков Дмитрий Валерьевич поступил в отделение с колотой раной в области грудной клетки. Разрыв легкого, пневмоторакс. Была проведена срочная операция. Сейчас находится в реанимации. Состояние стабильное, угрозы для жизни нет. Добрякова Александрина Давыдовна поступила к нам с обширным инсультом. К сожалению, помочь ей не смогли. Смерть зарегистрирована в восемнадцать часов сорок семь минут. Еще есть вопросы, лейтенант? — Голос у дежурной был устало-казенный.
Вопросов не было. Воронов пожалел, что бутылка «Мартеля» пуста, и, удостоверившись, что ключи в кармане, отправился в подвал. Там, в подсобке у эксперта-психолингвиста, завхоза по совместительству, Ефима Борисовича Веревкина на куцем дерматиновом диванчике спал Мулла — личный секретарь и заместитель упомянутого сотрудника.
Сотрудник был тут же. Он смотрел канал «Культура» по старенькому телевизору «Горизонт». На мутном экране маячил какой-то тип в затертой кожаной куртке с растрепанными седыми завитками вокруг лысины.