Всё хорошо!
Шрифт:
— А где эта ваша скрипка? — Голова приятно прояснилась, лейтенант Воронов сделал еще глоток из неожиданно опустевшей бутылки, бесстрашно достал зажигалку и с удовольствием закурил, ощущая огромные массы времени, текущие за парапетом, как ощущают опасность в темной комнате.
— Так вот, про скрипку. Я, как полегчало, к Александрине. Там нет никого. Я погулял немного, звоню. Телефон не отвечает. Я снова к ней, а там сосед, мол, все, опоздал, голубчик, сгорела твоя Александрина, как свечка в одночасье. То есть умерла от инсульта. Я не поверил. Я ведь, знаете ли, любил ее всю жизнь!
— Вы уже говорили.
— Это я вам, молодой человек, говорил, а ей
— Представляю. Я у нее учился. Так что со скрипкой?
— В гостинице, рядом тут.
— Не надо вам в полицию. — Лейтенант вдруг вспомнил неаккуратную кучу вещдоков у подножия Железного Феликса. — Завтра помогу вам сына Александрины Давыдовны отыскать, с ним разбирайтесь. А сейчас вам в гостиницу надо, а мне вот уже с работы звонят.
— Лейтенант Воронов слушает. Патрулирую участок, выявлена точка незаконной продажи крепких алкогольных напитков, предотвращено возможное мошенничество. Есть прибыть в отделение!
* * *
Отель «Росси» отражался в Фонтанке. Поверх него плыл силуэт грифона. Он размеренно махал огромными крыльями и величаво поднимал и опускал огромную голову. Что самое удивительное, в небе грифона не было. Старший лейтенант Воронов, длинный, как пистолет с глушителем, и виолончелист Миша Ковальский, посиневший от выпитого тумана, притулились к наросту еще не разобранной летней веранды ресторана «Фиолет». Из гостиницы выпорхнула окаблученная «ночная бабочка» в мокром манто и, пошатнувшись на высоких каблуках, упала в объятия полицейского.
— Юноша! — проворковала она прокуренно. — Я хочу подарить тебе вечность!
«Бабочке» было явно за сорок. Миша встрепенулся. Почему-то он напомнил Игорю цветок ириса с синеватой тяжелой головкой на тонком стебле, торчащем из синей вазы плаща. Каждый экзамен он приносил Александрине Давыдовне букет ирисов. Она каждый раз искренне изумлялась и сообщала, что это ее любимые цветы. Миша Ковальский взял даму за руку:
— Как чудесно вы это сказали!
Дама брезгливо стряхнула Мишину руку и удалилась. Воронов отметил, что пора проверять менеджмент отеля на причастность к сутенерству.
— Спасибо вам, юноша, — пробормотал слегка обиженный Миша и направился в номер. — А когда мне вас ожидать? Мне бы успеть до обеда, а то я снова здесь останусь, а теперь уже совсем незачем. — Ковальский заплакал.
Лейтенант Воронов записал свой личный номер на карточке отеля. Мишель Ковальский благодарно кивнул бутоном головы, стебель шеи опасно закачался.
— Портье, проводите гостя до номера и доложите о выполнении.
Ковальский протянул руку, долго тискал длинные пальцы неудавшегося пианиста и в конце концов извлек из недр плаща-вазы открытку. На открытке была афиша гастролей Бостонского филармонического оркестра в Санкт-Петербурге и портрет Ковальского с виолончелью.
С обратной стороны была надпись:
«В древнем Ханаане, недалеко от храма, находился круглый жертвенник с сиденьями вокруг него. Они предназначались для наблюдения за концом света. Считалось, что отсюда лучше всего можно будет увидеть Судный день. Так что люди тогда ожидали конца света в одной-единственной точке. И для них он был бы только концом времени, но вовсе не пространства. Потому что, если конец света виден в одной-единственной точке, это означает, что в данном случае и в данном месте отменено именно время. Это и есть конец света. Пространство освобождается от времени».
И ниже:
«Посетите
Старший лейтенант вернулся в переулок Крылова, вошел в отделение, перекинулся издалека парой слов с дежурной, прапорщиком Оленькой, открыл одну за другой три железные двери и вернулся в свой кабинет. Феликс Эдмундович укоризненно молчал. Надо писать отчет о дежурстве. Или подождать до утра? Игорь уселся за стол, решительно положил голову на руки и закрыл глаза. Он проснется, и все окажется сном. Все равно так не бывает. Игорь стал мягко проваливаться в дремоту. Сон его пах особым запахом сцены: пыльного занавеса, канифоли, пота, духов. В кулисах стояла Александрина Давыдовна и строго смотрела на мальчика в черном костюме и белоснежной рубашке с галстуком-бабочкой.
— Не забудь про паузу перед третьей частью. Ты играешь Моцарта. Это вечная музыка. Когда мы исполняем такие вещи, мы соприкасаемся с вечностью. А это опасно, мой мальчик, нужно быть точным и очень осторожным. Ну, вперед!
Отчаянная трель не походила на Моцарта. Звонил телефон.
— Воронов, с бригадой на выезд! Ограбление в отеле «Росси», звонил портье, просил тебя лично уведомить. Ты в теме?
— Я в кабинете! Пострадавшие есть?
— Пока не ясно. Но заявителю «скорую» пришлось вызвать. Так что поторопись!
Дело, напоминающее одновременно мешок без дна и карман с дыркой, просочилось в реальность.
Старший лейтенант Игорь Воронов торопился. Он знал, что пропало в отеле «Росси». Как знал и то, что вся эта история каким-то невероятным образом связывает его с вечностью. А это опасно. Нужно быть точным и очень осторожным.
Шесть танцев со смертью
(Танцевальная сюита в двух актах и шести картинах)
Программа спектакля
От хореографа
«Танец мне позволяет говорить обо всем», — утверждал один из самых великих хореографов двадцатого века Морис Бежар. Я с ним категорически не согласен!
Танец не рассказывает, танец моделирует жизнь, позволяя почувствовать и понять то, что не выразить словами. Человек проживает отпущенный ему век в трех перспективах — исторической, социальной и психологической. То есть существует исторический фон, аккомпанирующий индивидуальному бытию и во многом его определяющий. Есть жесткая структура общественного устройства, которое простраивает человеческую жизнь, помещает ее свободное течение в жесткие рамки, придает форму. И есть psyche, или, если хотите, душа, трепещущая в тисках железных объятий истории, связанная кристаллической решеткой общества. Посмотрим повнимательнее на танец. Музыкальная составляющая определяет характер и тему, воля и талант хореографа создают новую форму. Но содержание несомненно зависит от исполнителя! Не будь Нижинского и Павловой, может, и не знали бы мы сегодня Фокина и Лифаря. Только psyche, раскрываясь, как цветок, заставляет сверкать грани кристалла, только с ней банальные семь нот превращаются в мощный водопад чувств и эмоций, только так любое творение приобретает неповторимый смысл и уникальную красоту.