Всё хорошо!
Шрифт:
«Постой, — говорю, — а немец как же?» — «Да он и не немец оказался, а хохол, — хохочет Молибога, — они тут сначала с Власовым были, а потом с чехами немцев из города выбили. Не понял, что к чему, видит — военные и давай стрелять, а как форму на нас разглядел, так винтовку бросил и сбежал. Мне вот барышни местные все рассказали».
Барышни местные были неземной красоты и, главное, чистоты. Вот ведь, говорят, бордель, бордель… А я такого порядка, как в этом борделе, больше нигде не встречал. Даже в сортире умывальник был и полотенца разные — для рук, для лица и для прочих частей тела. Пока я те части мыл, мечты меня так одолели, Гроб Магомед, что еле штаны застегнул. Выхожу готовый. Ищу, где же каблуки с вуалькой.
И вдруг падает мне на голову вся эта крыша чудная вместе с лестницей и перилами, и грохот такой, а потом тишина. Ладно у меня плащ-палатка была накинута, я накрылся ею и под завалом без сознания сутки пролежал. Потом раскопали контуженого, целый год ни говорить, ни ногами двигать не мог. Власовец,
Вот и сейчас, грохот — и тишина. Ноги не идут, язык онемел. Дополз до портрета Машиного. Уже три месяца я без нее на свете. Видимо, пора снова к ней. Телефон звонит. Наверное, Нюша. Она каждый вечер в это время проверяет, как я тут. Надо бы ответить, да до трубки не дойти. Что ж это я, старик, перед смертью глупости какие-то вспоминаю? У меня детей четверо, внуки, правнуки, звания всякие. А я про бордель? Ты уж, Маша, дорогая, не ругай меня, старого дурака. Это от контузии, наверно. А ты какая красивая, молодая. И шляпка у тебя с вуалькой. Я помню. Ты ее в Потсдаме в пятьдесят пятом купила. Когда Николай родился. И каблуки.
Мне бы умыться. А то ползу я тут по полу, собираю дерьмо на парадную рубашку. А про Нину ты забудь, прости и ее, и меня. Не вспоминай, а я уже и не помню, что наша Дора от Духа Святого появилась. Прожили мы с тобой полвека, детей вырастили. Чего уж теперь про старое. Ты же знаешь, идеальных людей нет. Что, милая, я идеальный? Вот так Гроб Магомед! Приласкай меня, Маша. Какие руки у тебя холодные, дай-ка я погрею. Что же так телефон звонит? Не отпускают меня Мила с Нюшей. Ты сними трубку, Маша. А то у меня руки не двигаются. Ложись со мной рядом. Вот и плащ-палатка. Она всегда в нужную минуту спасет. Давай закроемся и уснем. Устал я марш-броски совершать. Мы идем уже вторые сутки…
Картина вторая
ПОЛОНЕЗ
Ненавижу дни рождения. Юбилеи особенно. Но nobles oblige — положение обязывает. Сын приехал из Америки, второй из Испании, на каникулы. Друзья, всю жизнь вместе, нельзя не пригласить. Один — депутат Госдумы, другой — глава транснациональной корпорации, из Гибралтара специально только что прилетел, третий скоро мэром станет. Жены-подружки, черт бы их побрал, с утра уже здесь, на даче, столы накрывают. Где мой варган? Ничего на месте не найдешь. Мне этот варган один киргиз подарил, когда мы машину с Кирюхой через Иран из Израиля в девяносто первом перегоняли. Мой первый «гелентваген», между прочим. Так я про варган. «Мерсы» и «крузера» у меня всякие потом были. А вот варган один. Варган, кто не знает, такой чудной музыкальный инструмент, на котором играют в основном всяческие шаманы, вводит в состояние легкого транса. Это мне сейчас и надо. Вот наварганюсь, «Отардом» горло промочу и пойду гостей встречать. Нельзя распускаться, ну и пятьдесят, ну и что? Может, я еще напишу свою Джоконду, или нет, пожалуй, «Гернику».
Краски ложатся всегда неровно. Нужно успеть положить следующий слой, пока не высох предыдущий. Из-под бледнорозового твоего лица честно просвечивает голубизна предыдущего слоя.
Короткие, толстые мазки краской нужны, чтобы достичь эффекта присутствия предмета изображения, а не прорисовка деталей. Что бы я ни писал, всегда сквозь силуэты домов и гор, звезд и стаканов проглядывает твое лицо. Тебя вроде и нет, а присмотришься — и ничего на самом-то деле нет на полотне, кроме тебя.
Цвета располагаются рядом друг с другом, минимально смешиваясь, чтоб создать эффект вибрации. Ты вибрируешь в воздухе моих картин и этюдов, в каждом рисунке. Ты властно и безжалостно появляешься в утробе моих сказочных животных. У моих нарисованных Кармен твое лицо. Оно ехидно улыбается с самой высокой башни Саграда Фамилиа, расплывается в синеве Средиземного моря, дрожит в дымке над Толедо… Синеватая твоя кожа упорно проявляется на барбивидных лицах танцовщиц Буффало Билла, на скулах Покахонтас, на отполированной груди бронзовой Джульетты.
Все не так. Варган заунывно стонет, и мне хочется оказаться на месте того киргиза, сидеть и смотреть вдаль слезящимися глазами. Просто смотреть, не пытаясь ничего увидеть, просто сидеть и ничего не ждать.
— Коля, сколько можно, голова от твоего бренчания разваливается! Собирайся, скоро уже Венька приедет. Охрана звонила. Надо все в гараже прибрать, а то ему некуда машину поставить. Сам же знаешь, он не может ее за воротами оставить. С его-то номерами. Понабегут всякие за автографами, еще и сирые да убогие с жалобами. Надо депутату хоть иногда отдыхать. Да и на парковке места маловато. Хоть бы свою колымагу к родителям отогнал. Три года машину не менял, хоть с глаз убери. Митя засмеет. Он там на «мазератти» ездит, а жене новую «альфу» купил, кабриолет красный. Просто картинка. А я так и буду, как девчонка, в сорок лет на поносном «мини» ездить!
Варган грустно дребезжит. Я перегоняю свой вполне приличный «ленд ровер» к Надиным родителям, терпеливо выслушиваю наставления Елены Львовны по поводу возраста. Она, кстати, и старше-то меня всего на десяток лет, с ужасом понимаю я, и спешно ретируюсь, поцеловав ручку. Жаль, что моих уже восемь лет как нет. Так отец и не съездил со мной ни в Прагу, ни в Потсдам. Это сейчас легко, а тогда, как сквозь стенку, протискивались, в замочную скважину за жизнью подглядывали. Ну, теперь гараж. Какой дурак летом машину в гараж ставит? Точно не я. Да и некуда здесь. Тут мои картины стоят. Черт, почему-то ко мне сегодня всякая дурь липнет. То про картины, то про Прагу. А это что за коробка?
…Глаза у тебя то ли карие, то ли зеленые. Смотрят на меня с портрета так вопросительно, будто я один в ответе. Я когда-то, еще в Архе, увлекался Пикассо и перерисовал все портреты его первой жены — русской балерины Ольги Хохловой. Там есть такой портрет, скорее даже рисунок, где глаза у нее ромбами нарисованы, и в них восторг и ужас. Я тогда рисовал и думал: нет таких глаз на свете. Привиделось это Паблику с пьяни или перетраху. А потом тебя увидел и понял — есть. Но, видно, мне таланта не хватило, или времени, или просто тебя. Я тогда дисер строчил, как положено. Уже десять лет какое-то говно строил и дисер этот вымучивал. Надо было кандидатский сдавать. А ты первый год в институте работала, и сразу к аспирантам отправили. Я, как зашел в аудиторию, так и сел рисовать. Вот и рисую до сих пор. Все никак не могу цвет лица поймать, как мазки ни перекладываю. Зато волосы пишутся легко — роскошные, медно-серые. У них такой оттенок, немножко грязноватый, как у спекшейся крови.
Ну вот, и до крови дошел. Мне с утра американская внучка, Аннушка, поздравление преподнесла — открытку с кошкой в стиле Пикассо, в рамке, сама нарисовала, и подпись: «Be an optimist». Будешь тут оптимистом, как же. Черт меня дернул коробку эту с фотографиями открыть. Кирюху вспомнить. Надо хоть пару глотков отпить, а то аж сердце заныло. Так ведь Надька накликает. Все. Фотографии больше не смотрю. Что было — то было. У кого скелетов в шкафу нет? Вон отец — все детство на него молился. Герой, пять орденов, двадцать медалей, заслуженный, народный и прочее. Всю войну прошел от Москвы до Праги. А мать его чуть не каждый день за боевую подругу Нинку распиливала, та ему все письма с ошибками строчила. Я в детстве так за мать переживал, понять не мог, как это отец такой красавице изменять мог. А потом баба Аксинья, перед смертью, мне письма материны про Дору отдала. Оказалось, что, пока отец на войне был, мать двоих детей родила. Мальчик умер, а Дора вообще уже после войны появилась, пока отец контуженый в Праге лежал. Мила тогда у бабы Аксиньи, мачехи маминой, в деревне жила. Но я матери ничего не сказал и Миле тоже. А Нюшка все равно еще маленькая была. Так вот, я запил тогда страшно. Домой года два не ездил. Опомнился только, когда Ирка, жена первая, Илью забрала и в Америку свалила к этому Джону вислоухому. Я бы совсем спился, если бы Дину не встретил. А встретил, еще хуже стало. Она такая красивая, а я лузер. Ни денег, ни картин. Прожекты одни. Тут перестройка подоспела. Кто как мог, стали бабки делать. Все друзья мои с Уралмаша были. Ну и пошло, как в «Крестном отце». Романтика. Войны по сценарию. Центровые с ОПС «Уралмаш». Меня тогда Венька в ломбард пристроил директором, а уже потом я мебельный магазин открыл. Мы всей командой на выборах за ОПС агитировали (хитро расшифровали — общественно-политический союз, афиши с Венькиным ликом развесили, мол, никакая мы не организованная преступная группировка, а белые и пушистые). Витек листовки строчил. Мы водку раздавали. И деньги тоже. Дина тогда уже замужем была. Муж — спортсмен какой-то. Однажды настучали, видно, так он привязал ее к койке и избил до полусмерти. Я сначала ее к себе звал, а потом испугался. Ребенок, муж-футболист, мячом прибитый. Она вся необыкновенная, ей мужик нужен весь без остатка. А я уже стал такой крутой на своем «гелентвагене». Только во вкус жизни холостой вошел. Просто звонить перестал. Кандидатский к тому времени уже стал неактуальным. Кому эти копейки архитекторские нужны? Митяй про свой стройфак тоже недавно только вспомнил: больницу на свои бабки решил в родном городе построить, Вилли Старк нашелся. Один Витька у нас защитился. Ну, он лицо официальное, задницы с давних пор лижет очень профессионально. Венька зато теперь Вениамин Михайлович, депутат-меценат. Музей открыл, детям помогает. Политик. А я вот тупо мебель продаю да все собираюсь шедевр написать.