Всё хорошо!

Белкина Татьяна

— Гражданка, у вас телефон берет?

— Что, простите?

— Телефон, говорю, берет? У меня служебный, ни черта не берет.

Маша сочла дальнейшую дискуссию по поводу семантики глагола «брать» бесперспективной и молча протянула служителю закона старенькую «Нокию».

— Дежурная, это Воронов. Слушай, Лелик, тут у меня опять дверь захлопнулась. Ну да, в коридоре. Ну так вышло… А ключи? Опять пропали? Мне гражданку отпускать надо, ты там сторожа шугани, пусть, как обычно, с третьего в мой кабинет, там окно открыто. Так, давай без нотаций. Это не просьба, а приказ старшего по званию.

— Минуточку,

гражданочка, подождать придется. Вы пока присядьте.

Маша опустилась на единственный колченогий стул и заревела. Лейтенант растерянно вертел в руках телефон.

* * *

— Стася, ну пожалуйста, можно, я с тобой пойду? Я домой не хочу. Я маму подожду, а то бабушка опять ругаться будет, что у нее одна гулянка на уме. Я тебе картину покажу.

— Как хочешь.

Стася отчаянно замахала руками, из второго ряда, перекрыв движение, выполз растрепанный «жигуль» и резко затормозил. Сонька едва отпрыгнула в сторону, стряхивая с американской куртки родную грязь.

— Стадион на Таврической, пожалуйста. Старичок за рулем был под стать автомобилю.

Растрепанные седые завитки по краям лысины указывали на пышное прошлое, а кожаный прикид с заклепками — на причастность к богеме. Стася прикинула — лет шестьдесят, видимо, бывший рокер.

— Что, красавицы, выступать едете или болеть?

— Мы — группа поддержки, — буркнула Стася, безуспешно пытаясь дозвониться до подруги.

— А вот я играл много лет, правда в футбол. Сейчас футбол — большой бизнес. А раньше — удовольствие, азарт, проверка самого себя… Да вот хоть стадион этот строящийся возьмите. Миллионы освоены, а стадиона нет. Потому что — временщики. Ни прошлого не помнят, ни будущего не знают.

— Кто ж его знает? Может, и нет его вовсе. Конец света вон обещали.

— И будет, если так без ума жить будем. Вот раньше еще дед мой в деревне как дом строил? Коня пускал и, где тот копытом бил, там жертву закладывал: еду или предметы со значением — подкову, иголку, инструмент, если хозяин мастеровой. Дед говорил, что без строительной жертвы здание будет непрочным или рассыплется во время строительства. Славяне вообще верили, что в доме, построенном без строительной жертвы, будут умирать люди, прежде всего хозяева, семью будут преследовать болезни, несчастья, разорение хозяйства. А сейчас? Нарисуем — будем жить!

— А вы, я смотрю, философ.

— Нет, филолог. Славист. Сейчас славянские языки не в почете, а филологи и вовсе не нужны никому.

— Сейчас никто никому не нужен, а в почете только удостоверения госчиновников или «Виза платинум». Так что не о чем расстраиваться. А что там еще про жертву?

— Что-то мне подсказывает, что я коллегу встретил? Вы, видимо, педагог?

— Нет, это моя мама учительница, а Стася — журналистка. Раньше мама тоже была журналистка, а теперь еще и в школе работает.

— Спасибо, барышня, просветили. И как же вас величать?

— Соня.

— София — значит мудрость. Надо вашей маме-учительнице вас повнимательнее слушать. А ее как зовут?

— Маша.

— Чудесное имя. Самое главное для христиан. Знаешь, кто такие христиане?

— Ну, которые в Иисуса Христа верят.

— Гениально. Так вот, изначально

у иудеев имя вашей матушки обозначало «печальная, горемыка». Уже у греков оно стало символом любви и верности. А вы, значит, Станислава? Да еще и журналистка? В походе за славой, значит. А другого имени у вас нет?

Стася вздрогнула. Второй раз за сегодняшний день ей пытаются напомнить о том, кто она есть на самом деле.

— Нет, только это.

— Жаль, вам удивительно подошло бы имя Светлана — дарящая свет, в православии Фотинья.

— Давайте, если можно, про строительство. Я как раз статью написать должна про строителя одного, мне пригодится.

— Да пожалуйста. Пробка-то солидная… Можно и про строительство.

Старичок (впрочем, к этому моменту он уже казался Стасе не таким уж древним, хотя Сонино мнение не изменилось) с трудом переключил заедающую передачу и с явным удовольствием принялся за лекцию.

— Дом в народной культуре — средоточие основных жизненных ценностей, счастья, достатка, единства семьи и рода (включая не только живых, но и предков). Целая система бытовых запретов направлена на то, чтобы удержать счастье и не дать ему покинуть жилище. В похоронных причитаниях дом как бы разделяет судьбу его хозяина и подвергается разрушению после его смерти. Мотив человеческой жертвы сохранился в фольклоре южных и восточных славян, в частности в балладе о замурованной жене: три брата-строителя не могли закончить свою стройку, пока они не замуровали в фундамент жену младшего брата, которая раньше других принесла своему мужу завтрак. У южных славян мастер перед закладкой дома тайком измерял рост первого встречного человека или хозяина дома, его тень или след, а полученную мерку закладывал в фундамент. Человек или животное, с тени которого была снята мерка, заболевал и через сорок дней умирал, а его душа становилась мифологическим покровителем строения.

— Ужас! И что, ее по правде замуровали или только ее тень?

— Не знаю, Сонечка. Но это и не важно. Если есть какая-то сила или воля, что твою волю победила, то уже и не важно, замурован ты в стенку или нет. Жить по чужому велению — все равно что в тюрьму замурованным быть.

— А если по бабушкиному велению?

— Ну, по бабушкиному не знаю. Впрочем, даже если это веление во благо, без согласия твоего благо не случится. Ну вот и приехали. Вот ваш стадион.

— Нет, нет, не уезжайте, ради бога. Сейчас я тут мальчика одного найду, и мы дальше поедем.

— А позвольте поинтересоваться, далеко ли?

— В Мариинскую больницу.

Черт сидел на скамейке возле Медного всадника и скучал. Вокруг гуляли жирные голуби. Шел дождь. Черт бросил в голубей кусок булки. Голуби восторженно принялись делить добычу. Прилетела чайка. Выхватила булку и улетела. Черт захохотал. Маша проснулась. Замурованная в полицейском коридорчике, она не сразу поняла, откуда доносится хохот.

Лейтенант Воронов сложился пополам от хохота. На пороге кабинета стоял человек, видимо сторож. На плече его сидел голубь, а на голове — тюбетейка. Лейтенант взял ключи и пошел открывать железную дверь, ведущую на волю. Маша поспешила к выходу. Уже спускаясь по лестнице, она услышала странный звук, похожий на выстрел. Маша лишь ускорила шаг.