Войны мафии
Шрифт:
Архив состоял из двадцати семи дважды прошитых папок. На протяжении долгих лет Итало переписывал их содержимое на компьютерные диски. Конечно, у него было много молодых помощников, которые могли бы выполнить эту работу. Но тогда они узнали бы то, что знал только он. Поэтому Итало Риччи решил взять этот титанический труд на себя. И был уже на половине пути к его завершению.
Он уже знал, кто из членов Верховного суда любит переодеваться в женские платья, — это могло принести существенную пользу на случай какой-нибудь коммерческой тяжбы. От сенаторов, принимавших услуги проституток-мальчишек, Итало получил
Он выключил компьютер. Где-то за Гринвич-Виллидж завопила сирена. Ненавистный Итало звук, символ необузданной ярости безумного мира снаружи. Вой сирен всегда напоминал ему вопли плакальщиц на похоронах, гнусных стервятников, которым платят, чтобы с помпой выразить свое неискреннее горе. Настоящие люди молча склоняются перед ударами судьбы. О жизнь! Ты вечно припасаешь невзгоды... для тех, кто еще жив.
Часы на церкви пробили час дня. Телефон, стоявший у его локтя, звякнул. Итало сразу же снял трубку.
— Onorevole [32] , — произнес знакомый грубый голос. — Это Игги.
— Слышал, что ты в городе, amico mio [33] . Счастливое совпадение, позволю себе добавить.
Собеседник кашлянул.
— К твоим услугам, дорогой старый друг.
— Доставь мне удовольствие разделить с тобой завтрак, — продолжал Итало. — Ты сейчас свободен?
— В каком ресторане мы встретимся?
— Рестораны убивают, — мягко рассмеялся Чио Итало. — У меня в офисе, дорогой друг. Прямо сейчас.
32
Почтенный (ит.).
33
Друг мой (ит.).
— Грубая работа, — произнес Чарли. Его лицо было бледным, губы мрачно поджаты. Они с Гарнет смотрели вечерний выпуск новостей.
— Но эффективная.
— Я вижу на этом товарный знак Винса Риччи.
Они тщательно выбирали слова. Не из-за подавленности и растерянности, в которую погружаются обыватели после получасовой лавины преступлений и бедствий, обрушенной на их головы вечерним выпуском новостей. Это было отрешенное молчание мыслящих людей, яростно ищущих выхода, отчаянно пытающихся увидеть смысл в жестоком и иррациональном — и терпящих поражение.
Гарнет допила свой коктейль и встала, разглаживая юбку. Она покосилась на Чарли, пропустив сквозь пальцы белый хохолок на макушке.
— И Уинфилд в это время была совсем рядом?
Чарли кивнул со странной безучастностью.
— Она сказала мне, что никто больше не... — Он замолчал и прерывисто вздохнул. — Винс должен был знать, что она там. Он понимал, что ей грозит опасность.
Гарнет помолчала, потом задумчиво произнесла:
— Наверное, наемного убийцу выбирают так же тщательно, как, скажем, когда приглашают художника написать портрет... Ему нужно предоставить творческий простор, возможность принимать
Чарли не отозвался на шутку. Он осушил стакан и налил себе еще немного ирландского виски.
— Если я попрошу ее бросить это дело, она не послушается и влезет еще глубже. Винс особенно жесток с теми, кого он считает не просто врагами, а предателями. Если ты — Риччи и идешь против него, ты заслуживаешь особой смерти.
— Что такое особая смерть? — мрачно спросила Гарнет. — Можно ли сделать труп в два раза мертвее?
— Особая смерть, — он говорил намеренно жестким тоном, — когда речь идет о многообещающей молодой женщине...
Он осекся. Гарнет заплакала, очень тихо.
— И такое происходит каждый день, где угодно... — Слезы накапливались в углах ее миндалевидных глаз. Одним рывком она преодолела расстояние между ними и прижала его лицо к своей груди. — Она ответственный человек, твоя дочь. Дело, которое она себе нашла, — грандиозное, но очень рискованное. Мы все сейчас — в зоне повышенного риска. Когда-нибудь, когда немного стихнут политические страсти и мы перестанем пугаться из-за коммунистов, тогда мы увидим лицо настоящей опасности. Политические страсти — пустая риторика, а вот это — реальная угроза... Через сколько десятилетий люди смогут дышать спокойно?
— И пить чистую воду, — иронически продолжил Чарли.
Гарнет наградила его увесистым подзатыльником и отпустила. В надвигающихся сумерках по реке проплыл маленький парусник.
— Ох, какая красота!
Гарнет подошла к нему Они вдвоем придвинулись к окну, любуясь рекой.
— Я влюблен в твой дом, — сказал Чарли, обнимая Гарнет. — Здесь я чувствую себя свободным, способным все изменить в своей жизни.
— Исключая меня. Кстати, он уже не мой.
— Твой друг его продал?
— Передал Фонду Германа.
— А что это такое?
— Общественная организация. — Гарнет туманно помахала рукой. — Образование, окружающая среда... Тебе было бы полезно встретиться с ними. У них есть какие-то идеи насчет реформы образования. Правда, боюсь, ты для них немного радикал. Правда, если ты захочешь вложить в них деньги, на твой экстремизм посмотрят сквозь пальцы... — Она мягко засмеялась. — В любом случае, мне предстоит выкатиться отсюда.
Где-то в Саттон-Плейс завыла сирена, затихая по мере удаления. Гарнет повернулась, крепко поцеловала Чарли в губы и высвободилась из его объятий.
— Пойду на кухню. А ты — марш к телефону, позвони Уинфилд. Спроси, как она там. Скажи, что ужасно переживаешь. И ты почувствуешь себя лучше. А я пока разогрею что-нибудь в духовке.
— Она знает, что я переживаю.
— Скажи это еще раз.
— В этом нет никакой необходимости. Мы с Уинфилд отлично понимаем друг друга.
— Любой женщине нужно напоминать, что ты думаешь о ней. Запомнишь или записать это для тебя?
Он рассмеялся.
— Не надо. Запомню.
Он остановился у окна со стаканом в руках, размышляя, звонить Уинфилд домой или в контору. Вдалеке, под высокой аркой Квинсборо-Бридж, две сирены взвизгивали, выли, перекликаясь, как играющие волки.