Война
Шрифт:
Сделал шаг. Резануло ногу. Вижу: голенище разорвано, на нем кровь.
— Перевязать? — крикнул Бессер.
— Нет, бегите дальше!
Я попробовал ступать только на пятку. Ничего, можно. Заковылял назад в овраг. Ко мне подошел молодой солдат.
— Вот как довелось снова встретиться.
— А кто вы такой?
— Из первой роты. Но я вас много раз видел, господин фельдфебель.
Он был ранен в икру.
— Как дела в первой?
— Командир роты убит. Он лег на дороге к пулемету. Там на дороге все убиты.
Мы заковыляли вместе.
Четверо французов несли на плечах широкую доску, на которой сидел раненый немец; они несли его, довольные, в сторону тыла.
Где-то недалеко, справа, рвались снаряды. Оттуда же слышались выстрелы пехотинцев.
Мы дошли до края леса, откуда раньше нас обстреливали французы. Перед нами было поле с озимыми, а на нем — мертвые, как грудная мишень. Хартенштейна здесь уже не было. Хенель лежал на спине; широко открытые глаза смотрели вверх. Он шевелил руками. Я наклонился к нему, взял его за руку. Он меня не видел.
— Хенель, — сказал я, — не бойся. Это я. — Он шевельнулся, уставив взгляд в небо. Он был ранен в живот… Я ничем не мог ему помочь!.. О нем никто не пожалеет, у него нет близких, а если и были, к чему ему это теперь?
Я пошел дальше.
Вон лежит Яуэр. Вон Зандкорн с дырой спереди в каске, а в остальном — в нормальной позе, опершись на локти. Зенгер лежал, завалившись на бок, одна рука подвернута под себя. Функе и Вольфа не было видно.
Мы шли в сторону деревни. На поле через равные промежутки времени рвались снаряды.
К нам примкнул еще один. Он был ранен в руку ниже локтевого сустава; его очень пугали снаряды.
Мы попробовали бежать и добрались до кладбища. Там двое врачей, окруженные ранеными, делали перевязки.
— Что у вас? — крикнул мне старший лейтенант санитарной службы — тот самый, что в свое время проверял мои легкие, глядя поверх голов тех, кто ждал своей очереди.
— Ранение в ногу, господин старший врач.
— Немедленно в полевой лазарет!
Еще несколько человек пошли со мной.
По улице деревни бежал Хауффе.
— Ты здесь? А все говорят — ты убит! Сейчас покажу тебе лазарет и зажарю для тебя курицу, у нас есть!
— Известно что-нибудь о Функе и Вольфе?
— Наш добрый Функе убит. О Вольфе ничего не знаю.
Начинало темнеть.
— Лазарет здесь. Я потом приду за тобой.
Я вошел в помещение, где стояло несколько человек. Справа в углу кого-то, кажется, перевязывали при свете карбидной лампы. Я оглядел стоявших и увидел совершенно разбитое лицо: и нос и рот — кровавое месиво… На меня глянули грустные глаза Вольфа. Как же он при этом еще жив и может даже стоять? Я глядел на него, и мне хотелось спросить… Но он не смог бы ответить. Я сел на ящик и ощупал ногу. Нужно было разрезать сапог. Разрезая шов, я с ужасом думал о Вольфе. Как же он будет есть? Дня через два он просто-напросто отдаст концы…
Когда
— Кость раздроблена. Осколок снаряда, похоже, засел. Здесь мы не можем вас оперировать. Попытайтесь сами добраться до более крупного лазарета.
Мне наложили повязку и сделали укол.
Потом пришел Хауффе. Голой пяткой наступать было легче, чем в сапоге. Хауффе отвел меня в большой дом.
В низком помещении под потолком горела керосиновая лампа. Повсюду висели какие-то орудия труда, должно быть, это была шерстопрядильня.
Хауффе торопливо потащил меня куда-то вперед и оставил. Передо мной сидел Ламм. Правая рука у него была на перевязи; левой он тыкал в тигель, стараясь зацепить куриную ногу. Он бросил вилку и подал мне левую руку.
Хауффе принес красного вина. К нам подсел Трепте. Мы сидели и ели. Курица была острой от приправ. Меня сильно мучила жажда, и я пил красное вино. Я заметил, что необычайно возбужден. Нога начала болеть. Я положил ее на стул. Но боль становилась все сильнее.
Хауффе устроил мне постель на груде шерсти, и я лег.
Среди ночи я проснулся от нестерпимой боли. Меня трясло.
Я вытянул ногу вверх.
Встал и начал ковылять кругом.
Снова лег.
Потом сел на стул, ногу положил на другой. В таком положении стал дожидаться утра.
На следующий день начался наш переход с Ламмом по разоренной земле. Молодой солдат с простреленной икрой снова присоединился к нам. Он ковылял слева, я справа. Моя пятка, понятное дело, не привыкла ступать без обуви. Она долго еще помнила все камушки этой известковой дороги.
Пошел небольшой снег. Пленные французы шагали без сопровождения той же дорогой, что и мы. А что им оставалось делать? Впереди был фронт; кругом опустошенная земля, ни людей, ни еды.
В одном лазарете нам дали немного супа и послали дальше. Солдат с простреленной икрой все жаловался на голод. Я ел мало, только сильно хотелось пить.
Шли по широкой, мощеной дороге. Камни были острые и очень твердые.
Пришли в небольшой городок. Время от времени где-то бухали и рвались снаряды. Мы спросили дорогу в лазарет. Когда пришли туда, санитар сказал:
— Никого не можем принять. Пришел приказ: снимать лазарет, потому что он постоянно под обстрелом.
— Куда же нам идти?
— Не знаю. Знаю только, что эта дорога ведет в тыл.
Мы пошли дальше. У Ламма начались головокружения, мне все труднее было оттягивать носок ноги, и я чувствовал, как кровь пульсирует в подошве.
Мы стали чаще садиться, чтобы передохнуть. Штаны мои еще не совсем просохли.
К вечеру пришли в деревню. Мы с Ламмом настолько обессилели, что молодой солдат посадил нас на камни по обе стороны каких-то ворот. Я подумал еще, что это должно выглядеть комично, но смеяться уже не мог.