Война
Шрифт:
В одиннадцать часов мы — командиры взводов — собрались перед его блиндажом. Он почти два часа распространялся о различных недостатках и указывал, как их нужно исправлять.
Наконец нас отпустили.
— Как тут быть, господин лейтенант? — спросил я командира нашего первого взвода. — Это же никуда не годится — при такой системе люди вообще не будут иметь времени для сна.
— Как быть? Говорить — да, а делать по-своему! — засмеялся лейтенант. Трепте тоже рассмеялся. Но мне было не до смеха. Меня заботила судьба моих людей. Как же тут поступить? Оказывать неповиновение
Нельзя не признать, что некоторые из распоряжений Лёсберга были действительно толковыми. Но вместе с тем во всех его словах чувствовалась фальшь. Лёсберг не желал замечать, что таким способом даже там, где изменения по-настоящему необходимы — по крайней мере на мой взгляд — практически ничего нельзя было исправить, все делалось только для отвода глаз. За его спиной мы, командиры взводов, а также и командиры отделений, обманывали его везде, где только можно, и прежде всего — в те часы, когда он не появлялся. Ночью он оставался в блиндаже, так как страдал куриной слепотой.
Вероятно, он в конце концов что-то все же заметил, так как стал искать поддержки среди рядового состава. Хауффе, Хартенштейн и Зенгер были совершенно невосприимчивы к его любезным словам и разглагольствованиям. Молодой Хенель, хотя и доверчивый по природе, тоже был очень сдержан по отношению к новому ротному. Впрочем, Хенель иногда мог быть и очень груб, если его сильно задеть. В его больших светло-голубых глазах было что-то необычное, что привлекало к нему людей, — его любили и пытались защищать, когда в этом появлялась необходимость. Он совсем не был красив, но его дивные глаза покоряли всех. Не избежал их обаяния и Лёсберг, который вскоре произвел Хенеля в ефрейторы, а еще некоторое время спустя — в унтер-офицеры. Хенель очень был этому рад, но не выражал ни малейшей признательности Лёсбергу, чего тот никак не мог взять в толк.
Но не все оказались столь же неподкупны. Тем, кто пришелся Лёсбергу по нраву, он имел обыкновение доставать новые мундиры, и большинство этих людей верило его разглагольствованиям. Но среди его любимцев не было ни одного по-настоящему дельного человека.
Обычно Лёсберг спал очень мало и с шести утра и при том нередко до полуночи — был занят делами. Он проводил беседы: ему нравилось слушать себя; он просто упивался собой, своей организаторской деятельностью; он писал пространные донесения своим начальникам и обсуждал их для вида со своими посыльными или с кем-нибудь еще, кто был под рукой, желая показать, как это у него все здорово получается; он составлял планы обучения — словом, проявлял старание во всем.
Я наблюдал за этим без восторга, удивляясь про себя, как это можно из одного только холодного честолюбия так невероятно много работать.
Наступила зима.
Пастора Шлехте у нас уже не было. Вместо него появился молодой сверхштатный пастор. Он был младшим фельдфебелем при нашем полку и проповеди читал в военной форме. Он не мучил нас вопросом о том, почему господь допустил войну, а очень доступно и живо рассказывал нам из Библии. И достигал тем самым своей
Но этот младший фельдфебель получил тяжелое ранение, и вместо него появился новый, ни разу до того не бывавший на фронте. Это был весьма странный человек.
— Кайзеру не следовало бы начинать войну, — сказал он в одной из своих проповедей. И почти тут же вслед: — Кайзер не начинал войны.
Проповеди этого человека не раздражали меня; мне было интересно пытаться установить, каким, собственно, путем пришел он к своим умозаключениям. Однажды он сказал:
— Для вас это радость — умереть за короля и отечество!
Неужто он ничего не знал о нашем отношении к войне? Или он считал войну каким-то добрым делом? Для чего обнажал он с кафедры самое уязвимое место войны?
В тот день после этой проповеди незнакомый мне офицер пытался объяснить на свой лад, почему мы ведем войну и зачем нам понадобилась Бельгия. «Что? Нам нужно удержать эту проклятую Бельгию? Из-за какого-то там внешнего превосходства мы должны ссориться с этим народом? Наше командование думает, верно, что война придется нам больше по вкусу, если оно взвалит нам на плечи свои заботы?»
Я задумался. Что такое в конце концов отечество? Ничто? Устаревшее понятие? Но должно же оно что-то значить! Может быть, я тоже люблю его.
Поговаривали, что в марте у нас начнется большое наступление. Должен признать: Лёсберг хорошо обучил роту. Возможно, она действительно стала лучшей в полку. Если вспомнить, что мы представляли собой при выступлении в 1914 году, то теперь наша рота, несомненно, была подготовлена лучше.
Неожиданно пришло известие: старший лейтенант снова возвращается в штаб. Все-таки ему удалось пролезть. Собственно, для этого он и брал отпуск. Но перед своим уходом он хотел провести крупную операцию по захвату пленных. После этого полк будет снят с передовой для подготовки к наступлению.
Лёсберг приказал, пользуясь фотоснимками с воздуха, построить позади лесного лагеря сооружение для учебно-тактической тренировки, которое имитировало бы неприятельские окопы. Здесь должны были пройти тренировку подобранные команды.
Ко мне пришел Хауффе:
— Я в этом деле не участвую.
Меня это удивило. Он был лучшим командиром дозора в роте.
— Что это значит?
— Старший лейтенант показал мне планы операции, после чего я сказал ему, что не верю в успех этого дела — слишком уж много участников. — Он рассмеялся.
— Тебе известно, кто еще будет участвовать?
— Командиром он взял лейтенанта Линднера. Кроме того участвуют ударные команды Хенеля и Зенгера и еще несколько из других взводов. Должны быть еще саперы, чтобы взорвать французские проволочные заграждения, и тьма-тьмущая артиллерии, минометов и пулеметов.
«Значит, я не участвую», — подумал я холодно.
Наступил вечер проведения поиска дозора. Взмыла сигнальная ракета, и начался обстрел. «Грубая ошибка, — подумал я, — вызывать огонь сигнальной ракетой с того места, где поведется атака. Сообразительный противник сразу все поймет».