Восторг гаргульи

Лукас Наоми

Засовывая руку под подушку, я ищу коготь. Он пропал.

Мое сердце замирает. Я не уверена, чего, по мнению Хопкинса, я могла бы достичь, вызвав ангела. Отголоски сна медленно возвращаются ко мне. С нежностью я вспоминаю нежное прощание Зуриэля, то, как он обнял меня и поцеловал в лоб, но, когда я вспоминаю последовавший за этим разговор, у меня сводит живот.

Вечное погребение Зуриэля было наградой за наш успех. От нас не ожидали успеха.

Ангел на самом деле не говорил о нем так, будто он был чем-то большим, чем просто инструментом, и был удивлен, что моя горгулья вообще смогла полюбить.

У меня даже не было возможности поговорить с Зуриэлем, попрощаться, сказать ему, что я люблю его. Лучше бы я не ждала. Мне хотелось бы сказать ему, что люблю его, задолго до того, как я оказалась в ловушке во тьме, наполненный отчаянием.

Повернувшись, я беру с тумбочки телефон и начинаю просматривать электронную почту. Одно из них от работодателя должности, на которую я подала заявку несколько месяцев назад. Они приглашают меня на собеседование. Это должность, на которую я подхожу с обязанностями, которые хотела, но теперь, сколько бы раз я ни читала электронное письмо, у меня нет вдохновения отвечать.

Невозможно представить возвращение в реальный мир. Глядя на свой флакончик с антидепрессантами, я надеюсь, что они скоро подействуют. Прошло три недели.

Я убираю телефон, решив поговорить с Хопкинсом о его подарке.

Я лениво принимаю душ, греюсь в горячей воде и возвращаюсь в свою комнату. Мои джинсы свободны, а макияж слишком темный для моей новой бледности. Рассматривая свое отражение, я задаюсь вопросом, не кажутся ли новые очки слишком яркими на моем суженном лице, и когда мой взгляд останавливается на безупречном торсе, я быстро прикрываю его свитером.

Быстро почесав Устрицу, я сбегаю вниз, обхожу кухню и направляюсь к входной двери, уходя прежде, чем мама это заметит. Она перешла от попыток найти мне парня к попыткам найти мне терапевта. Она знает нескольких, и все они ее друзья.

Я не знаю, что хуже.

Поездка в музей рутинная, и я почти не смотрю на проезжающие мимо дома и постройки. Трудно поверить, что я езжу по этой дороге почти каждый день уже больше года. Когда я впервые устроилась на эту работу, я думала, что она продлится всего пару месяцев, не дольше сезона.

Когда я паркуюсь рядом с «Хлеб и фасоль», я останавливаюсь, глядя в окно. Бизнес кипит, вернулся к прежней жизни. Сейчас заведением управляет сестра Джона, и, как это ни странно, я рада за нее - ей всегда больше всего нравилась кофейня.

Засунув руки глубоко в карманы пальто, я иду мимо переулка, где умер Джон. Я не знаю, что случилось с его останками, и предполагаю, что полиции нечего было найти. Я могу только представить, что его труп был уничтожен или съеден червями и исчез, как и предыдущий носитель Эдрайола.

Все движутся вперед.

Музей

странностей Хопкинса выглядит так, как я видела его в последний раз: шторы все еще задернуты. Хотя на входной двери висит новая вывеска, написанная нацарапанным почерком Хопкинса.

«Сегодня возобновляем работу».

Я колеблюсь на пороге, гадая, ужасная ли это идея.

Сглотнув, я отпираю дверь и вхожу.

Музей приведен в порядок, книжные шкафы сувенирного магазина отремонтированы, предметы возвращены на полки. Ощущается стойкий запах чистящих средств. Хопкинса нигде не видно, но комната не пуста. Странный мужчина стоит за стойкой и протирает ее.

Увидев меня, он останавливается. Новый сотрудник?

Вместо того, чтобы представиться, я замираю, устремив взгляд в пустой угол позади него.

«Зуриэль исчез».

Затаив дыхание, я смотрю в пустое пространство.

– Саммер?
– спрашивает мужчина низким, знакомым голосом.

То, как он меня изучает, он ждет, что я что-нибудь скажу.

– Мы знакомы?
– даже когда я говорю это, я не могу уделить ему все свое внимание.

Сердце у меня застряло в горле, глаза устремлены в пустой угол.

– Что случилось с горгульей?

Новый парень выходит из-за стойки, привлекая мой взгляд.

Он стоит слишком близко, чтобы мне было комфортно, и мне приходится напрягать шею, чтобы посмотреть на него.

Он высокий, крупный для мужчины. Я ожидаю, что кто-то вроде него станет солистом металлической группы, внушительный, но несложный. Он из тех парней, которые никогда не заметят такого нормального и скромного человека, как я. Он не похож на человека, которого Хопкинс нанял бы, если только Хопкинс сейчас не ищет охранника.

Возможно, это объясняет, почему этот парень здесь.

Он улыбается, когда мой взгляд сужается, пытаясь понять его.

Я напрягаюсь.

На мгновение мои глаза встречаются с его глазами, а затем они скользят по его лицу. Его кожа краснеет, а на темных губах появляется синий оттенок. Черные как смоль волосы ниспадают ему на спину, гармонируя с густыми, изогнутыми бровями, обрамляющими темные глаза.

Его кожа гладкая и безупречная, как будто она никогда не видела солнца, почти фарфор.

Сжимаясь, сердце бешено бьется. Я хмурю брови, не в силах скрыть свое недоверие. Надежда вспыхивает в моей груди, опустошая желудок. Эмоции, охватившие меня, слишком сильны, чтобы их вынести. Потому что, если я ошибаюсь…

– Это действительно ты?
– шепчу я, едва в силах произнести слова, опасаясь, что мне это снится.

Он заправляет свои шелковистые волосы за слегка изогнутое ухо, как у эльфа или… летучей мыши. Его улыбка становится шире.

– Привет, Саммер.