Восторг гаргульи

Лукас Наоми

Я не отвечаю.

Она потирает лоб.

– Извини. Это был нечестный вопрос. Если бы я когда-нибудь потеряла Ребекку, не знаю, как бы я поступила дальше.

– Тогда, что мне делать?

– Может быть, перестать ждать, чтобы почувствовать себя готовой, - ты сделала все, что могла. Может быть, в какие-то дни это будет легче, чем в другие, и со временем, если ты не потеряешь надежду… возможно, однажды это не будет так больно.

«Надежда».

Услышав это слово, я увидела мерцание света. Оно быстро тускнеет, поглощаясь

тенями.

Но это произошло.

Я все еще способна надеяться.

Глава 30

Хопкинс

Саммер

Я звоню Элле каждый день. Это помогает, даже когда нас разделяют сотни миль. Иногда один-единственный телефонный звонок отнимает у меня все силы. В другой раз могу успеть больше.

Я начинаю принимать антидепрессанты. Я также начинаю спать по ночам, успевая по несколько часов за раз. Мама находит мой Киндл, и я начинаю читать книги, медленно, по одной главе за раз, пока, в конце концов, что-то не увлекает меня, и я не наедаюсь. Мои родители очень хотят, чтобы я была дома, и, видимо, я тоже этого хочу, потому что мечтаю о том, как буду пить папин кофе за семейным завтраком и смотреть настоящие преступления, лежа на диване. Это помогает иметь четкую цель в моих сеансах реабилитации.

Именно эти мелочи начинают заполнять пустоту внутри меня.

Однажды меня привели на могилу мистера Бека, свежую землю, покрытую цветами. Папа говорит мне, что семья заканчивает поиски Джона. Я плачу, ненавидя Эдрайола больше, чем когда-либо.

Я никогда не забуду, как ярко светило солнце в тот день, согревая последний погожий осенний день. Это подтвердило мою вновь обретенную решимость, напомнив мне, что я не могу прятаться вечно. Я жива, и это дар, который нельзя тратить зря.

Я рыдаю еще сильнее, когда меня ведут на поминальную службу Джона, и моя решимость жить становится еще сильнее.

Теперь ясно: жизнь, которой я живу, не приведет меня туда, куда я хочу, и мне потребовался чертов демон, чтобы это увидеть. Было бы легко продолжать двигаться вперед, как я всегда это делала, но теперь пункт назначения кажется пустым. Одиноким.

Я больше не могу быть той, кем была, но не вижу, кем мне следует стать.

В день выписки я жду, пока отец заберет меня, сидеть в инвалидной коляске в своей комнате и снова смотреть в окно. Шторы отдернуты, пропуская дневной свет. Я больше не возражаю против этого.

Хотя в последнее время я заметила странное количество ворон.

Прищурившись, я смотрю на солнце, хотя оно режет глаза, и пытаюсь представить его так, как это сделал бы Зуриэль, позволяя теплу его лучей согревать мою кожу. Он мечтал снова увидеть солнце. Даже если он не сможет испытать это вместе со мной, я должна наслаждаться его сиянием. Как и большинство вещей в наши дни, я отказываюсь принимать это как должное.

Солнце - свет -

всегда можно отнять.

– Заходите, - говорю я, когда в дверь стучат.

Только это не медсестра, готовая отвезти меня вниз.

Это Хопкинс.

Его длинные седые волосы завязаны на затылке, прямая часть подчеркивает его устрашающе симметричное лицо и суровую челюсть. Он одевается так же эклектично, как и его музей, сочетая джинсы-клеш хиппи с мешковатым пиджаком бизнесмена девяностых.

Я не звонила ему с тех пор, как пришла в себя. Я даже не особо задумывалась об этом. Через несколько дней после того, как я проснулась, пришло еще одно голосовое сообщение, в котором мне предлагалось сосредоточиться на выздоровлении и не беспокоиться о музее. Он сказал, что вернулся в город и приводит музей в порядок после «инцидента». Он добавил, что я хорошо справилась. Что бы это ни значило.

Папа столкнулся с ним, когда проверял Джинни. Вот откуда он знает, что я бодрствую или когда-либо была без сознания. Зная моего отца, я готова поспорить, что это общение было не совсем приятным, и я рада, что меня не было рядом.

Увидев Хопкинса спустя столько времени, я напрягаюсь от противоречивых эмоций. Ни в одном из них не легко ориентироваться. Часть меня хочет закричать, подняться из инвалидной коляски и дать ему пощечину, а другая часть хочет сказать ему, чтобы он оставил меня в покое. Он не может просто так вернуться в мою жизнь.

Это нечестно.

Вот только моя опасно любопытная часть хочет, чтобы он все объяснил. Я хочу знать, что он знает.

– О.

Я выпрямляюсь.

– Я думала, это медсестра.

Он делает один шаг в палату.

– Я слышал, тебя сегодня выписывают. Могу я отвезти тебя вниз? И, кстати, поздравляю.

– М-м-м, конечно. Поздравляешь? С чем? С выпиской?
– сухо спрашиваю я.

– С уничтожением этого надоедливого демона. Он доставлял нам неприятности: каждые десять лет или около того заходил в музей, чтобы навестить нашего друга-горгулью.

– О.

Мои губы сжимаются, сердце колотится. Услышав, как он говорит так откровенно, я растерялась. Такая прямота должна развеять мои давние сомнения, хотя я ожидала, что он будет отрицать.

Все кончено и... Мы с Зуриэлем победили.

Что именно мы выиграли? Мир?

Во всем мире до сих пор творится ужасное дерьмо. Это в новостях, на моем телефоне, меня обрушивают со всех сторон.

Какое отношение ко всему этому имеет уничтожение одного демона в одном маленьком городке? Что это решило? Всегда будут смерть и разрушение. Всегда будут демоны.

Хопкинс налегает на спинку инвалидной коляски и выкатывает меня из палаты к лифтам. Сотрудники реабилитационного центра машут рукой и прощаются. Они пытались мне помочь, но мне не очень понравилось время, проведенное здесь, и у меня нет сил притворяться. Я прощаюсь лишь вяло, зная, что они так же рады моему отъезду, как и я.

Пока мы с Хопкинсом ждем лифт, он постукивает ногой, а я рассматриваю свои руки. Они стали бледными и костлявыми, костяшки пальцев торчат из моей кожи. Они больше не похожи на мои руки.