Восторг гаргульи
Шрифт:
– Землетрясение?
– Самое сильное в Элмстиче, которое когда-либо было - сейсмологи озадачены. Мы думаем, что ты ударилась головой. У тебя нет никаких травм в других местах. Они сделали бесчисленное количество сканирований, и ты совершенно здорова, вот только ты была без сознания. Ничто не могло тебя разбудить.
Мои брови хмурятся, и я смотрю на свое тело. Прошло две недели. Для меня это похоже на мгновения. Я отпускаю руку Эллы и касаюсь своих ног, заглядывая под больничное одеяло. Они немного волосатые, но синяков
Осторожно обыскиваю голову, нос - не сломан. Мое тело болит, мне некомфортно из-за обездвиживания.
Я кладу ладони на грудь и живот, но ничего не чувствую от отметин. Они просканировали мое тело, наверняка кто-нибудь увидел бы…
– Есть еще кое-что.
«Еще кое-что?» Я напрягаюсь, глядя на нее в ответ.
Элла колеблется.
– Что такое?
– нажимаю я.
– То, как тебя нашли. Твой отец рассказал только твоей маме и мне, но он нашел тебя внизу лестницы, твое тело было плотно завернуто в одеяла, и больше ничего - ты лежала спокойно, как будто дремала. Мы беспокоимся о том парне, с которым ты встречалась… Он тебя накачал наркотиками или что-то в этом роде?
Я смотрю на нее.
Ее взгляд теплеет.
– Джон Бек тоже пропал. До сих пор не найден. Он твой парень?
Я отвожу взгляд, качая головой.
– Нет, не Джон.
– А в «Водопое» ходят странные слухи, что старая музейная статуя горгульи ожила примерно за час до землетрясения.
Я вздрагиваю от ее непреднамеренного упоминания о Зуриэле.
– Итак, мне нужно спросить, и этот вопрос кажется очевидным, но с тобой все в порядке?
Я оглядываюсь на нее.
– Что ты имеешь в виду?
– Пожалуйста, Саммер, ты можешь мне сказать. Я беспокоюсь. Мы все беспокоимся. Есть ли что-то, о чем ты не говоришь?
Я протираю глаза. Я всегда все рассказывала Элле. Я доверяю ей больше, чем кому-либо. Но это? Это прозвучит безумно, хотя я хочу попробовать. Было бы здорово довериться ей. Если бы я кому-нибудь рассказала, то это была бы Элла. Она не перестанет быть моим другом.
– Есть что-то еще.
– Если ты не хочешь говорить…
– Хочу. Мне нужно поговорить об этом…
В дверь стучат, и кто бы это ни был, он не ждет ответа. Дверь широко распахивается.
Мама влетает в палату в больничном халате. Папа не отстает. Она обнимает меня, рыдает мне в плечо, а затем кашляет, берет себя в руки и начинает исследовать мои жизненно важные органы, вытирая слезы с глаз. Она целует меня в лоб.
– Мы были на посту медсестры, когда получили сообщение от Эллы. Как ты себя чувствуешь?
Даже у папы глаза на мокром месте.
– Я в порядке. По крайней мере, я думаю, что со мной все в порядке, учитывая все обстоятельства.
Постукивая по аппарату, она говорит тем серьезным голосом, который я слышу только в больнице.
– Ты находилась
Она сжимает мою руку, ее взгляд критически скользит по моему лицу.
– Ты необычайно бдительна.
Не дожидаясь ответа, она суетится, прислушиваясь к биению моего сердца. Она проверяет мои глаза и горло.
Я виновато улыбаюсь Элле, и она произносит: «Поговорим позже», выходя из палаты.
Как только мама убеждается, что мне не нужна немедленная помощь, она вызывает на помощь другую медсестру, поскольку она не должна обновлять мои данные. Лечащий врач делает это.
Наконец, после множества тестов и вопросов, папа устраивается рядом со мной.
– Ты всех сильно напугала.
– Мне жаль. Я не помню, что произошло. Может быть, я что-то вдохнула?
Мой взгляд останавливается на кафельном потолке больницы. Выдыхая, я чувствую пустоту в груди, и прежнее спокойствие ушло. Что, если Эдрайол - это утечка газа или удар по голове?
– Я говорил тебе быть умницей, - говорит он.
– Я была умницей.
Или пыталась ей быть.
Его челюсть напрягается.
– Иногда мне хочется, чтобы ты была еще ребенком, и я мог удержать тебя от риска. Но это не так, и ты рискуешь. Итак, чтобы… ни случилось, я надеюсь, оно того стоило. Ты проводишь слишком много времени в этом музее. Возможно, пришло время уйти, начать поиск работы по-новому.
– Может быть, - продолжаю я.
– Мне там начинает нравиться.
Он вздыхает.
– Пока ты была в коме, были похороны Бека. Его сын заметно отсутствовал. Ходят слухи, что он сбежал. Но все его вещи по-прежнему дома, и никто не может его схватить.
Мои губы сжимаются.
– Ты что-нибудь знаешь, Саммер?
Я представляю обгоревшее тело Джона, искалеченное, и удивляюсь, почему его никто не обнаружил. Кто-нибудь уже сделал бы это, если бы он остался в переулке. Если бы черви его не забрали. Я качаю головой, не зная, что сказать.
– Я ничего не знаю.
Папа кивает и подпускает медсестру ближе. Доктор Тейлор присоединяется к нему снаружи, и двое мужчин тихо обсуждают меня.
Я теряю счет времени, когда меня осматривают, тыкают, щупают и сканируют. Составлены планы по моему выздоровлению. Я встречаюсь с диетологом, показываю, что могу глотать, и мне разрешают съесть несколько кусочков безвкусной еды. После того, как я докажу, что могу встать и доковылять до ванной, мои мышцы скорее болят, чем атрофируются, мой катетер удаляют.
В ванной я использую редкую минуту уединения, чтобы заглянуть под больничную рубашку. Мои отметены исчезли, не оставив никаких следов того, что они когда-либо были там. Это тревожное зрелище усиливает мою неуверенность - интересно, что же было на самом деле?