Воля твоя
Шрифт:
Сирень, крыжовник, утренняя роса и прохлада - свежесть, приятно щекочущая ноздри. Я не потерял нюх, как опасался изначально, и этот запах... словно дарил некую надежду. Твердил о том, что все всегда начинается заново, все обновляется. Обещал исцеление. И я ему поверил. Как и ей, из раза в раз накладывающей чрезвычайно тугие повязки. Так нужно, - и я молчаливо соглашался, позволяя себе ворчать лишь тогда, когда дело было сделано.
А еще... повязки пахли свежестью. Каждый раз обновленные они одурманивали, заставляя бесполезно валяться, вдыхая их чудесный аромат, и голый потолок, пронзенный единственной
– Я постараюсь сделать посвободнее, чтобы ты мог ходить, долго отлеживаться тоже вредно. Особенно воинам.
– Я не воин.
– Тебя нашли на Осколке, ты ведь из их ордена, верно? А они там все воины. Ну вот, готово. Как себя чувствуешь?
– Терпимо.
– Хм, прогресс налицо. Я поставлю стул здесь, в дальнем углу. Попробуй походить по комнате, но прошу тебя, не перенапрягайся. Ты сейчас еще очень слаб.
– Это все из-за той отравы...
– Да, кстати о ней, чуть не забыла. Я принесу ее тебе через пару минут.
Я тихонько застонал, молясь лишь о том, чтобы она этого не услышала - выслушивать наставления, сверх этого наказания, не было никакой мочи.
– Ты упоминала Осколок.
– Что?
Она отвлеклась от какой-то книги, которую вдумчиво и с выражением мне читала уже битый час. Сказать по правде, суть я потерял минуте на пятой, и все остальное время лишь молчаливо слушал ее повествование произведения, судя по всему, ей весьма интересного. На меня, сонно клюющего носом, она поглядывала только первое время, оказавшись вовсю втянутой в оставшиеся для меня таинственными переплетения неизвестного мне романа столь же неизвестного автора.
– Ты упоминала Осколок, помнишь? Что ты под этим названием имела в виду?
Книга медленно, со вложенной между страниц ажурной закладкой, была отложена в сторону. Узкие, с необыкновенно тоненькой оправой, очки отправились вслед за нею. Поправив укрывающий ее ноги шерстяной плед, она внимательно взглянула на меня.
– Я вижу по твоим глазам, что ты пытаешься от меня что-то утаить. Прошу, не нужно недомолвок, скажи как есть.
– Возможно, это будет тяжело...
– Сама же говорила, что я сильный.
– Ты сильный, раз сумел выжить.
– Тогда скажи мне.
Почему-то мне это казалось чрезвычайно важным.
– Осколок... Та крепость, которую вы прежде называли Обителью... В общем, ее больше нет.
– Нет крепости?
– С сомнением протянул я.
– Такого не бывает. Что это за сила такая, уничтожившая неприступное творение рук людских?
– Ты не впадаешь в отчаяние, - кивнула она, - это хорошо.
– Не торопись, возможно, я еще не до конца уверен.
– Ты подвергаешь скепсису мои слова?
–
– Да как я смею?
– И все же?
– Самую малость.
Она возмущенно фыркнула.
– Не помню, чтобы хоть раз давала повода усомниться в том, что я говорю. Однако если хочешь, можешь поверить мне на слово, так как никаких доказательств тебе я не предоставлю.
– Прошу тебя.
– Тебе виднее, что там было, и что за тайную силу своего ордена вы использовали, но стены разрушились словно песчаные, а сам замок целиком ушел под землю. Живым нашли лишь тебя.
– Что это было, кстати?
– Я думала, это ты мне скажешь.
– Не скажу, ибо даже не представляю.
– Я дочитаю главу и пожелаю тебе приятных снов.
– Как скажешь, - пожал я плечами.
– Я здесь гость, а ты хозяйка, тебе и решать, когда меня лучше всего запирать.
– Ты здесь не пленник, - поджала она губы.
– Тогда выпусти меня.
Она поднялась. Плед упал на землю, но остался словно незамеченным.
– В следующий раз дочитаю. Доброй ночи.
Дверь привычно хлопнула, оставив меня наедине с грызущими меня изнутри мыслями. Я подозревал, что это затаившаяся до поры до времени совесть.
– Я не буду это пить. Снова.
– Перестань, ты давным-давно не ребенок, а я не твоя заботливая мамочка.
– Но выглядит все именно так...
– Что ты там бормочешь?
– Очень жаль, говорю, что не мамочка. Я бы лучше молочка попил, чем этого...
Кажется, я сказал что-то не то - пунцовыми лица не становятся сами по себе.
Я задумчиво перебирал пепельно-ржаные локоны, любуясь ее умиротворенным лицом с пушистыми ресницами и приоткрытым во сне ротиком. Зрачки только-только перестали возбужденно бегать, а значит, женщина по-настоящему заснула, окунувшись из мира дремоты в мир грез.
Моя ладонь легла ей на плечо. Такая грубая, изуродованная мозолями, ссадинами и шрамами ладонь легла на идеальной чистоты, мягкую и податливую кожу предплечья. Я уже и забыл, каково это - касаться женщины.
Она уснула рядом со мною, за чтением, кое занятие она всенепременно любила, зачастую отдавая ему большую часть вечера. Читала вслух, с необыкновеннейшим талантом, отчего ее было просто приятно слушать. Не обязательно было вслушиваться и понимать о чем речь, пытаться разобраться в хитросплетениях таланта автора, а просто слушать немонотонное повествование. Чем я и занимался, пропуская если не львиную, то большую часть сюжета. Думал о своем или просто разглядывал ее, понимая, как она красива, осознавая, что я все еще мужчина...