Воля твоя

Кречетов Андрей Николаевич

Я поднялся, отрицательно покачав головою. Медленно, не разбирая дороги, двинулся к выходу.

– Куда ты, Марек? Что с тобой?

– Скверно мне, святой отец. Нужно на свежий воздух, хочу пройтись. Комната в вашем полном распоряжении.

– Здравствуй, конь, которого зовут конь.
– Невесело попытался пошутить я, слепо буравя обслюнявленную ладонь. Постоялец стойла с нескрываемым удивлением взглянул на меня.
– Я переночую неподалеку, не против?

Если он и был против, то виду не подал. Молодой паренек, еще на въезде в постоялый двор забравший у меня поводья коня, забежал в конюшню, коротко глянул на меня и умотал прочь. Значит, и этот малолетний конюх тоже не против.

Скинув с себя куртку и бросив на пол, я обессилено опустился туда же, облокотившись спиной о дверцу стойла и чувствуя макушкой жаркое дыхание пребывающего в смятении скакуна.

– Не будешь же ты меня прогонять за недавнюю обиду, дружище?

Мне в волосы возмущенно фыркнули, однако гнать действительно не спешили. И даже не подумали укусить, что, в общем-то, было бы справедливо.

Нога уже давно не болела, даже не ныла. Действительно, затянулось как на безродной собаке. Шрамы в любом случае останутся в напоминание, но шрамы мелочь.

Двери конюшни вновь открылись, пропуская вовнутрь очередного постояльца. Святой отец, критически оглядывая подсохшую у хозяина сутану, встал напротив. Удовлетворившись или нет, он ее аккуратно разложил на полу, на ней же и умостившись.

– Если ты решил переночевать здесь, то самое правильное было бы отдать комнату в ней более нуждающимся. Надеюсь, ты окажешься не против?

Я не был против. Какое мне дело, как распорядился ею настоятель Николас, если возвращаться в нее я не собирался?

– И все же, сын мой, я готов тебя исповедать.
– Проговорил он спустя какое-то время, задумчиво вглядываясь в мое лицо.
– Принять груз твоего греха, даже если это убийство - самый тяжкий из всех грехов.

Это было так соблазнительно - просто взять все и скинуть. Освободиться. Так приятно думать, что за совершенное отвечает некто иной, он же прощающий и искупляющий. Так просто жить, когда знаешь, что все твои поступки ничего не значат, и после очередной исповеди, подняв свою мерзкую задницу от кровати на утреннюю воскресную службу, ты вновь окажешься чистым и безгрешным словно новорожденный. А для этого нужно лишь малое - признаться в совершенном тобою грехе, прочувствовать вину, а все остальное уже чужие проблемы.

– Нет, святой отец. Это только мое бремя. Мое и ничье больше. Простите, я не смогу вам открыться.

Он открыл было рот, чтобы мне возразить, дать совет, попытаться утешить, но, видимо, не нашелся нужных слов. Просто закрыл его, пространно глядя куда-то мимо меня.

– Убийство - наитягчайший грех, - зачем-то повторил он свои слова.
– На своих проповедях в доверенном мне храме я частенько касаюсь этой темы. Я рассказываю о том, что есть грехи исправимые, и есть грехи неисправимые, накладывающиеся тяжелым отпечатком на души человеческие. Я говорю много, и прихожане с надлежащей им прилежностью

внимают. Я говорю то, во что верую сам, надеясь, что не навязываю другим мнение свое. Но вот убийство... это совсем иное.
– Он помолчал, склонив голову и прикрыв глаза.
– Убийство страшно само по себе, как нечто чужеродное. Оно непозволительно. Кто мы такие, чтобы обрывать чужую жизнь, играть роль Создателей? Это неверно, мы не смеем... Все, что угодно, только не убийство...

– В какую сторону направляетесь, святой отец?

Погода стояла просто великолепная: прохлада зорьки и свежесть недавно отгремевшего дождя. Отгремевшего, кстати говоря, очень тихо, где-то там, вдалеке - практически у горизонта. Постоялый двор гром великодушно обошел стороною.

– В сторону Далии. Впереди, буквально через час езды, будет развилка, я возьму восточнее.

Он тоже полной грудью дышал свежим воздухом, наблюдая, как поднимается далекое солнце, озаряя своим ранним светом мокрую от ночного своеволья погоды листву и траву. Деревья медленно и могуче колыхались, играя в лучах мириадами блесток.

– Тогда мне с вами по пути.
– Настоятель Николас заинтересованно обернулся ко мне.
– Примерно до развилки, а дальше мне придется свернуть южнее.

– Примерно?

Я небрежно кивнул, понимая, что съехать с дороги на раскисшие проезды, как я планировал, мне вряд ли удастся.

А на распутье нас уже ждали: банальнейший ствол дерева, перегородивший еще не разделившийся надвое путь.

– Разбойники?

Мы подъехали к сгрудившимся на оборонительный манер телегам купцов, издалека высматривающих западню.

– А то! Мерзавцы!

Невысокий и пузатый дядька задорно спрыгнул с крыши одного фургона, двинувшись к нам. Мы одновременно спешились.

– И это на тракте, подумать только! В непосредственной близости от постоялого двора! Совсем распоясались мерзавцы! Брауни Кохх, будем знакомы.

Мы пожали друг другу руки, понимая, что только накануне виделись под одной крышей в трапезной зале. Так уж вышло, что наши пути совпали, однако купец и остальные здесь столпившиеся отправились чуть раньше нашего.

– Настоятель Николас, - представился священнослужитель.
– Со мною Марек.

– Вместе путешествуете?
– Прищурился тот.

– Разве что до недостижимой пока развилки.

– Это верно. Негодяи кучу народу переполошили, всем нужно в путь, а толпятся аки барашки на заклание.

– Брауни!

– Простите, святой отец, но все выглядит именно так. Из-за ливня и раскисших дорог иначе не проехать, по сути, тракт - единственная дорога. И разбойники это знают. Как и то, что постоялый двор был битком набит промокшим и замерзшим людом. И всему этому люду на следующее утро двигаться в путь!