Воля Луу-Тенгри

Демченко Артём Юрьевич

Их слишком много! Надо отступать!

Куда?
– спросил Юрий, вонзив меч по рукоять в тело монгольского лучника.
– Если мы не отстоим стены, этих супостатов уже ничто не остановит!

Хранитель Добра был в смятении. Прикрываясь щитом от бесчисленных ударов вражеских воинов, отражая рубящие удары шамширов и сабель, уклоняясь от града стрел, он с болью наблюдал, как ряды защитников таят на глазах: вот упал, проткнутый окровавленными наконечниками копий, Белослав, за ним - Мстислав, не выдержавший последнего удара клинка по шее, Желан, рухнувший о земь, лежит с пятью стрелами в груди... Всё падают и падают, один за другим воины славные, утопая в крови своих братьев, и не скупится мать сыра земля на объятия крепкие, принимая в царствие своё своих сыновей. Отважно бьются защитники, не пускают супостатов в город, но не равны силы: с фланга, пробив ворота мощными ударами таранов, на выручку пехоте устремляются катафрактарии, сметая на своём пути вымотанных ожесточенным боем и изнурительной осадой ополченцев.

Бьётся Хранитель Добра как зверь. И нет в его сердце страха, нет отчаяния и

трепета. Ноют рваные раны, хлещет кровь по разодранной броне, тают силы нашего героя. Удар, удар, ещё удар! Падают один за другим монгольские воины, захлёбываясь в реках собственной крови. Не успел наш герой рассечь очередного монгола, как в его плоть вонзилась длинная стрела с чёрно-жёлтым оперением. Боль... Жгучая боль пронзила тело Добромира. Схватившись за древко, он увидел, как по рукам стекает бордовая кровь, заливая почерневший от сажи снег. Глухота... В ушах отдаётся учащённое сердцебиение... Дыхание разносится эхом... Суета... Суета вокруг... Монголы, рязанцы, монголы, рязанцы... Лязг мечей, крики и стоны, предсмертные крики... Кровь льётся по снегу тёмной рекой, огибая обезображенные трупы убитых. Добромир с трудом повернул голову влево. Сквозь туман в глазах он заметил Юрия, который в одиночку отбивался от трёх монголов. Окровавленные руки еле держали щит, сотрясавшийся от десятков тяжёлых ударов кистеней и сабель. Нет уж более сил держаться на ногах. Превозмогая усталость, князь собрал всю волю в кулак и с отчаянным криком ринулся в бой, отразив удар монгольского копья и всадив окровавленный меч в тело монгольского нукера. Лезвие прошло сквозь плоть, как сквозь масло, распоров многочисленные сосуды и капилляры. Монгол выронил шамшир и забрызгал кровью князя. Юрий, собрав оставшуюся горсть сил, что есть силы вырвал меч из плоти врага. Монгол пошатнулся и рухнул на землю, заливая её своей бурой кровью. Но не успел князь насладиться победой, как в его грудь вонзились три наконечника стрелы. Короткий стон вырвался из груди князя. Его руки обмякли. Ноги зашатались. Глаза посмотрели в небо. Выдох, казалось, эхом пронёсся сквозь бытие, словно моля Бога пожить ещё немного. Но яростный рубящий удар монгольского катафрактария не дал мольбе достичь адресата: брызнула кровь, князь вскинул руки, и его бездыханное тело под тяжестью кольчуги рухнуло в испачканный пеплом снег. В тот момент, когда Юрий испустил дух, вспенив крошечный хоровод занесенного пеплом снега, и его многострадальная душа отправилась в объятие Богородицы, в Хранителе Добра проснулась неутолимая злоба, желание во что бы то ни стало отомстить кровожадным убийцам. Заметив вдали отчаянно сражавшегося Олега, окруженного рассвирепевшими монголами, Хранитель Добра собрал в кулак ве свои силы и, схватив меч у убитого дружинника, ринулся на помощь князю.

Занеся меч над головой, наш герой с воинственным криком обрушил мощный удар булатного клинка на шею монгольского воина. Чешуйчатый доспех окропился алой кровью: меч легко разрезал артерии и, пройдя по касательной, разрубил трахею и кадык. Громко хрипя, монгол закатил глаза и рухнул о земь. Не мешкая ни секунды, Хранитель Добра ринулся вперед и, полоснув обернувшегося на хрип нукера по лицу, замахнулся и что есть силы вонзил булатный меч по рукоять в грудь монгола. Из пробитого доспеха хлынула горячая кровь, из разрубленных капилляров ещё бьющегося сердца брызнул тёмный багрянец, окропив лицо нашего героя страшным красным узором. Бросив меч, наш герой размахнулся и что есть мочи ударил очередного монгола щитом в челюсть. Изо рта брызнула кровь. На снег упали переломанные зубы. Кешиктен обмяк и, обиваясь кровью, упал на землю, не в силах понять, что произошло. Хранитель Добра, окончательно рассвирепев, ринулся на помощь Олегу, как вдруг сильный удар поразил его шлем. Удар кистени повалил Добромира с ног. Щека ощутила холод заснеженной рязанской земли. Свист снова заволок уши. Повсюду валялись трупы защитников и монголов. Мимо мелькали копыта лошадей и ноги ордынцев. Свист постепенно затмевал стоны, крики, лязг мечей и сабель, свист стрел, треск пожаров. Кровь... Багряная кровь, ручейками струившаяся куда-то вдаль, словно речка Трубеж зеленовласой весной. Взгляд слабеет... Слабеет... Слабеет... Лязг мечей... Крики... Крики... Одни сплошные крики... Тьма... Тьма... Тьма...

***

Открыв глаза и сделав глубокий вдох, Хранитель Добра посмотрел в небо. По тёмно-синему небосводу, обрамленному блестящими цепями из ярких звёзд, тянулся след из чёрных клубов дыма. Оглянувшись вокруг, наш герой узрел страшную картину: город захлестнуло всепожирающее полымя; ярко-красные языки пламени пожирали избы и дома знатных бояр; повсюду валялись трупы детей, женщин и сраженных в сражении воинов князя; душераздирающие женские крики разрезали тишину, проносясь между охваченными пламенем улицами; на искорёженных стенах монгольские воины с радостным криком сбивали знамёна и ставили свои стяги, празднуя победу над непокорным городом; монгольские всадники волочили за собой полуживые тела стариков, женщин и детей, и острые камни раздирали их спины; церковь на холме пылала, словно гигантский языческий костёр, и замогильный звон колокола заглушал крики заживо сгоравших стариков, женщин и детей.

С трудом поднявшись на ноги, Хранитель Добра посмотрел на свои руки. С залитых кровью пальцев капали крошечные сгустки крови, оседая на испачканном пеплом снегу. Тяжело вздохнув, наш герой, переполненный отчаяния и скорби, утопил лицо в окровавленных дланях. "Как я мог этого допустить? Почему я не сделал большего? Почему я не уговорил князей созвать ещё один съезд?" - все эти мысли жестоко уничтожали остатки рассудка, пробуждая демонов безысходности. История вновь сыграла с ним злую шутку:

он снова стоял посреди пылающих развалин, посреди окровавленных тел друзей и товарищей, посреди пепла и пыли, среди обжигающего глаза дыма и невыносимого смрада, впивавшегося в чуткое обоняние. Посмотрев в небо, защитник слабых и отчаявшихся на Земле обратился в пустоту:

Кто бы ни был там, средь белых облаков и звёзд блестящих, средь сонма света и тьмы, лишь об одном молю - дайте спасти кого-то в этом аду. Пусть десяток, пятеро, хоть двое - дай мне жизни их от сего хаоса спасти. Ведь в этом мой долг, в этом моё призвание. Я видел столько смертей. Многие на моих руках умирали: в крови, в страданиях и муках страшных. Так дай же мне миг, чтобы жизнь хоть одну сохранить!

И раздался в тот миг крик отчаяния и страха, крик обреченности чуткого слуха достиг. Где-то зло в тот момент совершалось, понял он - вот он, его шанс этот мир изменить! И пусть хаос уже на пиру был, и пусть крови казан он испил, но не будет он сыт, потому что последняя капля не падёт на его чёрствый язык. Воспылал вновь в сердце жар отваги, хлад отчаяния тут же поник, и понял тогда защитник отважный, что его час ещё не забыт! "Хотя бы одну!" - подумал Хранитель Добра, заметив в отражении лужицы крови яркие ультрамариновые рептилии глаза.

***

Хруст учащенных шагов почти терялся в океане криков страданий и боли, раздававшихся по оскверненному городу. Молодая русоволосая девушка, чьё зареванное лицо было запачкано сажей и кровью убитых матери и сестры, бежала прочь от сожженного дома с ребенком на руках, завернутым в теплое одеяло. Он кричал, плакал, задыхаясь от дыма и копоти. То и дело оглядываясь назад, переступая через трупы людей, мать всеми силами пыталась оторваться от преследователя, который, размахивая окровавленным шамширом, жаждал насладиться последним обреченным взглядом ни в чем неповинных душ. Девушка бежала и плакала, сквозь слёзы пытаясь успокоить кричащего младенца. В тускло-карих глазах читался животный ужас, она понимала, что обречена: бежать было некуда, повсюду были беспощадные, озлобленные, кровожадные воины Батыя, рубившие на мелкие куски каждого, кого встретят на своем пути.

Завернув за угол разрушенного онагром дома, мученица проскользнула мимо монгольского всадника, и устремилась к западным воротам, в надежде убежать из города. Но её планам не суждено было сбыться: у ворот уже стояли монголы, раздирая на части несчастного старика своими резвыми конями. Предсмертный вопль ещё сильнее напугал младенца: ребенок был весь в слезах, шёпот матери никак не мог его успокоить. Совсем выбившись из сил, мать в отчаянии ускорила бег и скрылась за углом чудом уцелевшей избы, надеясь ускользнуть от преследователей в подворотнях. Животный ужас сковал её тело... Девушка осознала - она в тупике. Все пути отхода были перекрыты, бежать было некуда. Она загнала себя в ловушку. От одной мысли об этом её бросало в дрожь. Ребёнок заливался слезами, кричал, искал защиты у отчаявшейся матери. Пытаясь успокоить малыша, девушка не заметила, как у неё за спиной появился знатный монгольский нукер. Зажав в одной руке щит, в другой - окровавленный шамшир, с которого густыми каплями стекала тёмная венозная кровь, растапливая хрустевший под ногами снег, он коварно улыбнулся..

Девушка в отчаянии пятилась назад. Страх сковал её тело. Монгол, кровожадно облизываясь, готовился обагрить свой клинок и записать на свой счёт две неверных души. Он уже хотел было разрубить мать и дитя на сотни кровавых ошметков и насладиться триумфом победителя, как вдруг воин почувствовал, как солнечный свет неожиданно покинул место злодеяния. Огромная тень нависла над опустевшим двориком избушки. Монгол оторопел от неожиданности. Руки воина непроизвольно задрожали. Холодные мурашки пробежали по коже. Сердце забилось чаще. Страх перед неизведанным сковал всё тело. Воин оцепенел. Несколько секунд промедления показались вечностью. Но вот, собрав в кулак всю свою храбрость, он решил бросить вызов своему страху и с криком ринулся в сторону девушки с младенцем. Сверкнуло лезвие шамшира. Девушка, вскрикнула, закрыв грудью перепуганного ребёнка. Ярость бурлила в венах монгола. Но не успел он занести меч и обрушить яростный удар на неведомое существо, как тут же был остановлен громким рыком трёхметрового синего дракона. Нукер оторопел и застыл на месте, как вкопанный. Вид существа внушал трепет: ярко-белое брюхо из крепких кожаных пластин почти сливалось со снегом; на мощных мускулистых лапах блестели острые черные когти, способные разорвать на куски любого, кто осмелился бы подойти; яркая ультрамариновая чешуя, покрывавшая всё мускулистое тело, блестела на свете пожаров; массивный хвост вилял из стороны в сторону, вспенивая маленькие горки снежного покрова; из затылка вытянутой вперед головы прорастали два длинных рога, разрезавших легкий морозный ветер; на покрытой яркой чешуёй морде блестели синие рептилии глаза, злобно смотревшие на дрожащего от страха нукера; острые белые клыки вытянулись в свирепый оскал. Наступила гробовая тишина. От страха монгол не смел пошевелиться. Слова застряли в его горле. Казалось, всё вокруг остановилось. Ничто более не имело смысла: все внимание и мысли монгола были прикованы к огромному дракону, стоявшему перед ним.

Буу хур, буцаж явах, - слова дракона раздались в голове монгола, словно гром среди ясного неба. Казалось сам Тенгри, бог неба, низверг их на землю. Знакомый образ тут же всплыл в голове нукера, заставив окаменеть от ужаса.

Луу-тенгри...
– испуганно пробормотал воин. В тот момент он понял, кого он видел в тот день на стене. Понял, кто скрывался под маской того дружинника, что оставил ему жизнь несколько дней назад, на той стене, где сейчас развеваются цветные знамёна великого хана. Руки нукера обмякли. Кровь застыла в жилах. Звук упавшего на снег шамшира эхом раздался в голове.