Волки
Шрифт:
Дардиолаю хотелось сказать, что он бы ради неё всё сделал, сердце отдал, если бы попросила. Не осталось у него ничего более, только он сам. Вот, отбил от римлян, теперь она свободна. Ему хотелось обнять её, сказать, что они могут начать новую жизнь вместе, пусть прежние беды останутся в прошлом.
Но он не мог. Язык не поворачивался.
Тармисара смотрела на него, будто с опаской. В чём же дело? Как спросить? Слова не находились.
— Я не знала, что ты вот так… можешь. Думала, всё это досужие сказки и не бывает таких.
— Каких?
—
Шерстяной плащ сполз на земляной пол. Будто искры посыпались. Тармисара осталась в одной рубашке, туго натянутой на высокой груди. По коже Збела пробежал огонь, сердце забилось чаще. Холодная, страшная зима отступила, в землянку будто вернулся та давняя весенняя полночь. Костры на берегу, запах молодых трав, и девушка рядом. Она, его единственная страсть на всю жизнь.
Сейчас бы обнять её, а он ударился в самобичевание:
— Был бы я человеком, тогда да, герой. А так… Нечем похваляться. Не моя заслуга. Боги так одарили. Или прокляли.
Она вздрогнула. Отступила на шаг.
— Что же ты, это же я, — сказал он недоумённо.
В её глазах прятался страх. Она пыталась его скрыть, но безуспешно.
Он понял, в чём дело.
«Был бы я человеком».
Сам же и напомнил, когда она уже готова была забыть.
Тармисара увидела его в облике волка, и теперь не могла стереть из памяти страшного зрелища. Саму воплощённую смерть, потустороннее существо. Оборотня, никак не человека.
— Прости, прости меня, — зашептала женщина, — я не думала, что это так бывает. Думала, это просто… Я не знаю, как сказать. Прости меня, Дардиолай.
От медленно поднял ладонь с растопыренными пальцами.
— Но ведь это не волчья лапа.
Она помотала головой и прикрыла рот руками, будто боялась не удержать злое слово.
— Я же не скрывал от тебя, — проговорил он медленно, — никогда.
В голосе звенела обида.
— Помнишь, как мы сбежали от всех, и пошли на озеро купаться? Я тогда тебе сказал, что не боюсь холодной воды и могу хоть на снегу спать. Помнишь? И ещё потом после того, как люди твоего отца пришли меня бить. Мы смеялись, когда они убегали. А я тебе сказал, что в следующий раз обойдёмся без драки, просто покажу им свои зубы и когти и они обделаются от одного моего вида. Ты забыла?
Люди думают, что только для женщин важно прошлое. Они склонны перебирать воспоминания, доставать их из памяти, любоваться, как украшениями. А для мужчин вроде как память о любви не важна, они живут настоящим.
Не всегда. Бывает, что воспоминания — это единственное, что остаётся человеку. Только воспоминания о прошлом, когда в сегодняшнем дне царит пустота.
Ничего не осталось, родины больше нет. Он не привёл на помощь союзников, не воевал вместе с остальными. Пытался отомстить римлянам, и то не особенно удачно. Его приёмный отец не желает и слушать о том, что у него на душе. Для него он лишь оружие, немногим уступающее в важности, нежели
Но тоже породистый. Лучший из взрослых.
Дардиолай сжал зубы. Он — человек.
— Я думала, это шутка… — прошептала Тармисара, — а люди любят травить злые байки о тех, кому завидуют.
Ей вдруг стало невообразимо стыдно, ведь тогда она действительно слышала все его слова. Только мало обращала внимания. Тармисаре льстило, что её возлюбленный самый славный в Дакии, лучший воин, знаменитый Дардиолай Молния. Подруги завидовали. Любая, не задумываясь с ней бы поменялась. А она…
— Ты увидела зверя? — с горечью спросил Дардиолай и добавил с ожесточением, — да, я зверь!
Ему вдруг нестерпимо захотелось вырваться из этого замкнутого круга, разорвать цепь собственных несчастий и противоречий. «Я — человек». «Я — зверь».
— Всегда был! И ты знала!
Их взгляды встретились.
— Не кричи, — тихо прошептала Тармисара, — мой муж никогда на меня не кричал. Ты говоришь, мол, должна была знать, но я же простая женщина. Не жрица, не посвящённая, я не разбираюсь в таинствах и колдовстве. Выходит, и о тебе ничего не знаю.
— Теперь знаешь всё, — он отвернулся.
«Муж никогда на меня не кричал».
Тармисару выдали за Бицилиса насильно, её воли в том не было, так Збел утешал себя. А вот как обернулось. Ревность захлестнула его. Словно началось обращение, только неправильное. Будто стали расти волчьи когти и зубы, но внутрь тела, и разорвали на куски сердце.
— Зачем ты пришла?
— Я… Ты спас меня и Дайну. И других.
Пришла благодарить? Сама? Или её настойчиво попросили те, у кого тут всё есть, а чего нет — то достанут?
— Ты ничего мне не должна. Прошу тебя, уходи.
Он уставился в стену.
Она не сдвинулась с места.
Тихонько зашуршал лён.
— Дардиолай…
Он повернул голову.
Тармисара стянула рубаху с плеч и обнажила грудь. Она стояла так близко…
Их взгляды снова встретились, и он вновь увидел в её глазах страх. Она не хочет его и не захочет больше никогда.
Тармисара продолжала раздеваться. Как-то неловко, медленно, будто против воли. Завороженно.
А может, так и было? Против воли.
«Залдас… Что ты творишь…»
И тут его будто молнией ударило.
А если и не было никакой любви? Если всё это произошло во сне наяву? Вот, как сейчас? По воле силы, пределы которой он не может осознать. Или даже, его собственной.
Взгляд, как у жертвы, оцепеневшей перед хищником. Ведь он уже видел его у неё. Боги, ведь правда…
В отчаянии он зажмурился.
«Нет! Это неправильно! Так нельзя!»
Он вскинул голову.
— Тармисара. Мужа твоего я убил.