Волк Спиркреста

Рид Аврора

Даже это слово звучит красиво в ее устах. Я провожу пальцем по синяку, размазанному по ее щеке, и жалею, что не могу стереть его.

— Но мне нравятся твои шипы. А розы без шипов слабее. Они быстрее умирают.

— Ты просто так говоришь, — говорит она с надрывным смехом.

— Нет. Это правда. Посмотри.

— Ты теперь ботаник?

— Приходится. Моя девочка любит растения.

И после

этого она спрашивает меня о том, что со мной случилось, и я рассказываю ей.

И поскольку она рассказала мне все, каждую гадкую, болезненную мелочь, я делаю то же самое. О Ялинке, о кровавой луне и черном озере. О моей смерти, живущей в моей груди, и о Лене с ее набором акварелей. О маме и отце, обо всем, что со мной произошло.

Горло сжимается, дыхание становится тяжелым и затрудненным. Я рассказываю ей все остальное. Про Пашина и все те ужасные грязные вещи, которые я делал, чтобы получить от него информацию. Мой отец попросил меня убить журналистов, я обратился за помощью к Луке, бросил ему девушку Виллоу в обмен на мою сестру.

А потом, потому что у меня нет выбора и потому что так будет больнее, я рассказываю ей о Лене. Как она умерла, когда ей было десять, как я не смог ее спасти и как она так и не получила новый набор акварели. Я рассказываю ей о своем отце, и об Антоне, и о том, что случилось в таунхаусе в Белгравии.

Когда я заканчиваю, она уже плачет, плачет в абсолютной тишине, из ее карих глаз катятся огромные слезы. Она целует меня в губы, мягко и отчаянно, ее губы влажные и соленые. Я целую ее в ответ, запутываю пальцы в ее волосах и вдыхаю ее сладкий запах.

— Мне так жаль, — говорит она. — Мне так жаль, что все это случилось с тобой. И я была так жестока. Я была так жестока с тобой, и за это я никогда не смогу себя простить.

— Да, ты была колючей и царапала меня. Ты сильно царапалась, Колючка, но ты никогда не делала мне больно. — Я провожу большим пальцем по ее губам, вытирая слезы. — Я не думаю, что ты даже хотела сделать мне больно. Наверное, потому что ты меня любишь или что-то в этом роде.

— Конечно, я люблю тебя! — говорит она, отстраняясь, и яростно хмурится. Решимость горит в ее глазах, как маяк, созывающий армию. — Я люблю тебя так сильно, что мне хочется запереть тебя в своем сердце и оставить там навсегда. Я люблю тебя, Яков Кавинск. Прости, что я всегда была слишком гордой, чтобы признать это. Я готова на все ради тебя.

— Тебе не нужно ничего для меня делать. Вообще ничего. — Я колеблюсь, прикусываю губу. — Может быть, что-то одно.

— Назови это.

— В какой-то момент Зак вернется и спросит, закончил ли я читать эту книгу про Платона. Я скажу ему, что да. Ты меня поддержишь?

Она разражается смехом. Несмотря на то, что ее голос — тень самой себя, а ее прекрасная шея обмотана бинтами, и она смеется сквозь синяки, ее смех все равно самый прекрасный из всех, что я когда-либо слышал. Ее смех такой же, как она сама. Искренний, страстный и милый, с легкой ноткой жестокости.

— Он будет на нас сердиться, — говорит она мне, как только ее смех стихает. — Думаю, книга

сгорела в огне.

— Черт. Правда?

— Да. И я ударила ею профессора Стерлинга по голове.

— Правда?

Она гордо кивает. — О да. Я сильно ударила его.

— Это моя девочка.

Она улыбается, медленной, довольной улыбкой. — Твоя девочка.

Я пожимаю плечами. — Если Зак не убьет меня.

— Он не посмеет.

— Он может, когда узнает, что мы сделали с его книгой. Он сказал, что это идеальное введение в философию.

— Скорее, идеальное оружие самообороны, — говорит она, опуская голову мне на плечо.

— Ты не думаешь, что нам еще рано смеяться над этим дерьмом? — спрашиваю я.

— О, определенно. Я думаю, мы можем быть в шоке. Я не сомневаюсь, что травма рано или поздно настигнет нас, и когда это произойдет, это будет… Боже. Это будет беспорядок.

Я сглатываю. Она права. Потому что я убил своего отца, и у Антона наверняка неприятности, и Лена мертва, и мне придется за все это отвечать в конце концов. Как и Захаре после всего, что с ней случилось.

Я заключаю ее в свои объятия, прижимаюсь губами к ее макушке и прижимаю ее так близко, как только осмеливаюсь.

— Мы встретимся с этим вместе, когда это случится.

Мягкое место

Захара

Утром отец вместе с Заком и Тео отправляется в мою квартиру, чтобы осмотреть повреждения. Вскоре приезжают Рианнон и Санви. Рианнон несет шоколадки, фрукты и цветы, как будто не знает, что больше подходит, поэтому приносит все. Санви приносит сумку со сменой одежды, туалетными принадлежностями и косметикой. Я благодарна им обеим, настолько благодарна, что уже целую вечность не могу ничего сделать, кроме как прижать их к себе обеими руками.

Когда я наконец отпускаю их, то иду в ванную комнату в номере Якова, чтобы принять душ и переодеться. В зеркале я вижу образ молодой женщины, которая одновременно и я, и не я. Длинные блестящие волосы те же, карие глаза, прямой нос. Рост тот же, кожа того же нежно-коричневого цвета.

Но есть и что-то другое. Сила, которую я раньше в себе не замечала. И что-то легкое и свежее, словно лучик света, сияющий в глубине моего взгляда.

Что-то похожее на надежду.

Я выхожу из ванной и вижу, что Санви увлеченно беседует с Яковом, а Рианнон раскладывает закуски у него на коленях. Он пытается есть и не отставать от Санви. Рианнон видит меня и сразу же говорит: — Я же говорила, что Стерлинг — гребаный урод!

Я вздыхаю и сажусь рядом с ней на край кровати Якова. Она обхватывает меня за шею. На ней все еще пальто и шарф, и оба они мокрые от талого снега, но ее объятия — как чашка горячего шоколада для души.

— Мне так жаль, что это случилось с тобой, Зи. Ты заслуживаешь лучшего.

— Стерлинга посадят в тюрьму? — спрашивает Санви. — Ты же знаешь, насколько мягким может быть закон, когда речь идет о преступлениях против женщин. Может, мне попросить отца поговорить с адвокатами за тебя?