Волк Спиркреста
Шрифт:
— Ах, прости, парень, ты же знаешь, я беспокоюсь о тебе. Ты должен приехать погостить в Шато Монкруа этим летом, мы позаботимся о тебе. Тебе нравится? — Северин поворачивается ко мне, словно вопрос адресован нам обоим. — Захара? Нравится? Ты и Кав, Шато Монкруа? Французское лето, хорошая еда, хорошее вино и отличная компания?
После всего, что произошло, выбраться из Лондона — это просто потрясающе. Прежде чем я успеваю ответить, выражение лица Сэва становится ярче, он берет коробку с края кровати и передает ее Якову.
— У меня для тебя небольшой
Яков берет коробку и открывает ее своей хорошей рукой. Он заглядывает в коробку и с легкой усмешкой переводит взгляд с Сева на Зака.
— Крекеры, — говорит он.
Это слово в его устах, такое нежное и милое, звучит так несочетаемо и восхитительно, что мне хочется растаять.
— Зак сказал мне, что ты неравнодушен к ним, — говорит Сев. Его лицо сияет от улыбки. Он выглядит так, будто не может придумать ничего более восхитительного, чем кормить своего госпитализированного друга крошечными пирожными.
Зак, стоящий чуть поодаль и обнимающий Тео, тоже улыбается. Мой взгляд перемещается по комнате. Все лица повернуты к Якову и его коробке с крошечными пирожными, и нет ни одного человека, который бы не сиял.
Подумать только, этот человек считал, что он годится только для того, чтобы умирать.
Полдень переходит в вечер. После знакомства все рассаживаются по палате, группы формируются и меняются с течением времени. В конце концов, медсестры выгоняют всех, чтобы поменять Якову повязку. Рианнон, Санви, Сев и Анаис уходят, чтобы вместе поужинать, причем Рианнон и Анаис идут рука об руку, уже углубившись в разговор об искусстве.
Зак и Тео отводят меня в кафе рядом с больницей, так как знают, что я сразу же вернусь в палату Якова. Мы заказываем кофе и еду, и Зак сообщает мне последние новости.
— Стерлинга арестовали, и отец уже собрал армию адвокатов. Не думаю, что ему удастся избежать наказания. Стерлингу повезло, что на месте происшествия оказались журналисты, потому что, думаю, если бы не они, он бы уже исчез с лица земли. В любом случае, отец делает все возможное, чтобы сдержать новости, но я полагаю, что эта история будет довольно громкой. Мне очень жаль, Захара.
Я киваю. — Мне надоело прятаться, Зак. Я не сделала ничего плохого. Я собираюсь встать и бороться.
— Мы сражаемся вместе с тобой, — говорит Тео, тихо и серьезно, ее голубые глаза полны той спокойной силы, которой я всегда восхищалась. — Мы сражаемся вместе с тобой, мы сражаемся за тебя и за каждую женщину, жертвой которой стал этот зверь. Потому что у меня есть ощущение, что ты будешь не единственным, Захара.
Зак прочищает горло, делает глоток кофе и продолжает: — Что касается твоей квартиры, Заро… Она сильно повреждена, и ты потеряла много своих вещей, но квартиру можно спасти, если захочешь. Если ты хочешь остаться там…?
Он говорит нерешительно, словно хочет что-то сказать, но не уверен, стоит ли.
— Думаю, мне пора найти новое место, —
— Всегда есть Оксфорд, — говорит Зак, сверкая глазами.
— Может быть.
— Ты… ты возьмешь Якова с собой? — деликатно спрашивает Тео.
Она обменивается взглядом с Заком. Как обычно, его свободная рука лежит на ее спине, прочерчивая круги по мягкой кремовой шерсти ее джемпера. Однако на этот раз я не чувствую зависти.
— Если он захочет поехать со мной, я бы хотела, чтобы он поехал, — отвечаю я, избегая взгляда Зака.
— Не могу представить, что он не захочет, — говорит Тео, на ее губах появляется крошечная улыбка. — Я всегда подозревала, что он неравнодушен к тебе.
— Думаю, я нравлюсь ему больше, чем Зак, — говорю я, украдкой ухмыляясь Заку.
Он наклоняется вперед, опираясь подбородком на ладонь.
— О, я не думаю, что это сравнимо, — говорит он, — то, как Яков относится ко мне, и то, как он относится к тебе.
Я смотрю на него, и на секунду мое сердце не смеет биться.
А потом я пролепетала: — Я люблю его, я действительно люблю его. Надеюсь, это нормально.
— В мире нет никого, кого бы я хотел, чтобы ты любила больше, чем его, — говорит Зак. Он говорит так торжественно, что у меня перехватывает дыхание. — И нет никого в мире, кому бы я доверил твое сердце больше, чем ему.
В ту ночь, в тусклом свете больничных ночников, я лежу, свернувшись калачиком, на больничной койке Якова, уткнувшись головой в его надежное плечо. На экране телевизора идет фильм, но я прислушиваюсь к биению сердца Якова. Сильный, ровный ритм, как барабан внутри горы.
— Доктор сказал, что может пройти до трех месяцев, — говорит он. — Прежде чем моя рука придет в норму.
Я откидываю голову назад, чтобы посмотреть на него. — Три месяца — это не так уж плохо.
— Это долгое время, чтобы быть бесполезным, — говорит он.
— Ты не бесполезен, ты ранен. — Я беру его щеку в руку и ласкаю ушибленную кожу. — Кроме того, как ты можешь быть бесполезным, если ты никому не нужен? Тебе не нужно быть кому-то полезным, чтобы заслужить свое существование. Ты можешь просто существовать.
Он смотрит на меня, медленно моргая, и слегка хмурится.
— Что толку от меня, если я не могу видеть тебя в безопасности, — говорит он наконец.
— Ты не мой телохранитель, Яков.
Его глаза отводятся от моих. Он резко вздыхает, словно ему слишком тесно в груди, и снова поворачивается ко мне.
— Тогда кто же я?
Я пожимаю плечами и провожу рукой по его голове, сквозь растущий там черный пух. Я стараюсь, чтобы мой голос был легким, а тон — беззаботным. — Ты мог бы быть просто моим парнем — если бы захотел.