Волк Спиркреста
Шрифт:
Она облизывает губы в нервном жесте, а затем прикусывает их, словно наказывая себя. Воздух между нами, всегда такой густой от напряжения, желания и гнева, стал почти невыносимым. Несмотря на холодный ветер, врывающийся в открытое окно, комната вдруг становится слишком маленькой, тесной и жаркой.
— Это не твоя кровать, — говорит Захара, злобно наклонив подбородок.
— И не твоя, Колючка. — Она открывает рот, но я встаю, прежде чем она успевает сказать. — Если бы я когда-нибудь спал в твоей постели, ты бы знала.
Теперь
— Тебе лучше уйти, — говорю я ей более мягко.
Но она не уходит. Вместо этого она ложится обратно на мою кровать — ее кровать, кровать, как бы она ни хотела ее назвать, — опираясь на локти. Бледный кардиган соскальзывает с одного плеча и падает, чтобы собраться в изгибе ее руки. Она смотрит на меня, полная этой своей самоуверенности, уверенности, которую она использует, как вспышку обнаженного клинка.
— Или что? — говорит она. Ее голос тоже мягкий — в кои-то веки. — Ты не будешь меня трогать. — Она улыбается, любопытная улыбка, полная одновременно жестокости и горечи. — Неважно, как сильно ты этого хочешь.
— Я не буду к тебе прикасаться, — говорю я ей. Я никогда не лгу Захаре, но когда я произношу эти слова, то не потому, что знаю, что это правда, а потому, что мне нужно, чтобы это была правда. — Я не предам единственного настоящего друга, который у меня есть.
— Ты же не хочешь сказать, что я тебе не нужна, — говорит она.
Ее голос все еще низкий, хриплый и уверенный, но на этот раз он уловим.
— Я не предам Зака, — снова говорю я ей.
На ее лице вспыхивает триумф. Она выглядит злой и довольной так, как я редко ее вижу. Она вытягивается на кровати, руки вверх, пальцы ног направлены вверх. Ее кардиган распахивается, а груди натягивают атлас бюстгальтера до блеска, напоминающего драгоценные камни. Я опускаю глаза вниз — соски у нее твердые — и снова поднимаюсь к ее лицу.
— Ты никогда не предашь моего брата, — говорит она, ее хриплый голос клубится вокруг меня, как дым. — Значит, ты не будешь возражать, если я буду спать здесь.
Я смотрю на нее мгновение, оценивая опасность ситуации. Затем я выдергиваю подушку из-под ее ног и бросаю ее на пол возле кровати.
— Конечно. Тогда я буду спать на полу.
Хорошая жизнь
Яков
В комнате долго царит тишина, и я уверен, что Захара, должно быть, уже уснула, озираясь и корчась. Моя великолепная мучительница, вечно пылающая от гнева, боли и нужды. Если бы только я мог дать ей то, что ей нужно.
Проходит почти час, и меня ничто не занимает, кроме вздохов ветра и шелеста
Я продам девушку в бетонной башне, Уиллоу Линч, и все будет напрасно.
Потому что я никогда не найду и не спасу Лену, и до конца своей никчемной жизни буду жить рабом воли отца.
Когда он покончит со мной, я умру где-нибудь в канаве, став очередным безымянным бандитом.
А до этого Зак узнает, насколько я сломлен, пуст и поганен. Он узнает, что я предал его, и отдалится от меня, пока я не буду вынужден следить за ним издалека, как тот жуткий ублюдок Лука.
Я навсегда останусь один, животное без стаи, без дома.
Я не смогу защитить Захару от каждого ублюдка, который захочет причинить ей боль, и случится что-то ужасное, когда меня уже не будет рядом, чтобы остановить это. Она будет вечно грустить, а я буду вечно не в силах ее спасти.
Я закрываю глаза, пытаясь прогнать мысли, но погружаюсь в них еще глубже. Глубоко в этой темноте появляется бледное пятно лица.
Старуха на озере в Ялинке. В последнее время она часто навещает меня, находя в заточении между бодрствованием и сном. Рот у нее открыт, черный, как черное яйцо моей смерти, которое ждет меня в центре груди.
Яков, — говорит она, — ты принадлежишь бездне. Она ждет тебя. Ты не устал ждать? Легче не бороться. Легче, когда карманы набиты камнями.
Ее пальцы тянутся к моему горлу и сжимают его в холодной, липкой хватке. Я вздрагиваю всем телом, глаза распахиваются. Сердце учащенно бьется, дезориентируя меня.
— Ты спишь?
Голос Захара доносится до меня с кровати, такой тихий и мечтательный, что я на мгновение задумываюсь, не привиделось ли мне это.
— Нет, — отвечаю я так же тихо.
— Почему?
— Потому что я не могу.
Еще мгновение тишины. — Почему?
Я смотрю в окно, на беззвездное небо и тусклый отблеск далекого фонаря.
— Почему ты не скажешь мне, Колючка?
— Откуда мне знать?
— Ты ведь все знаешь, правда?
Она смеется, низко и горько. — Я не Закари.
Я знаю, что ты не Закари, думаю я. Вслух я спрашиваю: — Почему ты не спишь?
Она долго не отвечает. Тишина затягивается, черная река течет между нами, разгоняя нас в разные стороны.
— Потому что, — отвечает она наконец, так тихо, что мне приходится напрягаться, чтобы расслышать ее, — ночи невыносимо длинные, а моя голова — невыносимое место для пребывания в ней.