Волк Спиркреста
Шрифт:
Она подходит и слегка подталкивает мою книгу ногой. Ее ногти на ногах окрашены в светло-золотистый цвет. Цвет, идеально дополняющий ее кожу, — цвет, который преследует мои мысли.
— Платон, — говорю я.
— Как будто у тебя есть все, что нужно, чтобы читать Платона, — усмехается она. Она скрещивает руки на груди, явно озябнув от ветра, проникающего через открытые окна. Она смотрит на меня сверху вниз, и я бы встал, если бы не думал, что Захаре просто нравится ощущение, которое она получает, возвышаясь надо мной вот так.
—
— Твоя жесткость на меня не действует, дружок, — говорит она. — И, честно говоря, это становится немного скучным.
— Ты хочешь, чтобы я был мягким и слезливым и рассказал тебе все свои глубокие темные секреты?
— Секреты есть только у интересных людей, — говорит она. — Ты слишком скучный для этого. Просто скучный, ворчливый, безрадостный зануда. Тебе стоит подумать о священстве.
Она садится на край моей кровати. Все еще глядя на меня сверху вниз, она пинает ногой мою книгу, несколько раз, но не настолько сильно, чтобы книга разлетелась. Достаточно, чтобы я не мог читать, достаточно, чтобы мое внимание было приковано к ней.
— И поэтому ты пришла сюда? — спрашиваю я, игнорируя ее подколку про священство, потому что я не настолько туп, чтобы понять, что это ловушка. — Тебе нужно, чтобы я утомил тебя, чтобы ты уснула?
Она неохотно смеется. С ее прокуренным голосом даже смех становится чувственным. Ее ноги замирают, а потом она откидывается назад, чтобы лечь на кровать, и я больше не вижу ее лица. Еще одна маленькая милость.
— Чтобы победить мою бессонницу, потребуется нечто большее, чем твой душераздирающий монотон и нудная личность, — говорит она, вставая с кровати. — Но ты можешь попробовать. Не похоже, что в эти дни что-то еще работает.
Ну, по крайней мере, не я один страдаю от бессонницы. Я перелистываю книгу на случайную страницу и читаю, медленно и без запинки.
— Что ты скажешь об этой строке ' О тяжелый от вина, у которого глаза собаки и сердце оленя" и о последующих словах? Скажете ли вы, что эти или другие подобные дерзости, с которыми частные лица должны обращаться к своим правителям, будь то в стихах или прозе, хорошо или плохо сказаны? '
Захара прерывает меня еще одним легким пинком по книге.
— Боже правый, прекрати! Ты читаешь ужасно — гораздо хуже, чем я ожидала. Ты хоть понимаешь, что читаешь?
— Нет.
— С какой стати ты вообще читаешь Платона? — спрашивает она. — Где такой человек, как ты, вообще нашел такую книгу?
Я закрываю книгу и смотрю на обложку, на которой изображена старая картина с Афинами, о которых я могу только догадываться.
— Зак одолжил мне ее.
Я сглатываю. Как-то неловко произносить его имя. — Он сказал, что это идеальное введение в философию.
Захара громко смеется. На этот раз ее смех получился музыкальным и хриплым. У нее хороший
— С каких это пор тебя стала волновать философия? — спрашивает она.
— Нет. Меня волнует Зак.
Она замолкает на долгий миг. Моя грудь странно переполнена, странно напряжена и странно пуста. Эмоции толпятся и борются в яме моего сердца, но победитель не выходит.
Захара внезапно садится обратно и смотрит на меня сверху вниз.
— Что это с вами двумя? Я не понимаю. У вас нет ничего общего.
— Он мне нравится не потому, что он такой же, как я, — говорю я ей. — Он мне нравится, потому что он не такой. Он лучше меня во всех отношениях. Вот почему он мне нравится. Он заставляет меня чувствовать, что я могу стать лучше, хотя бы на время. Вот и все.
Она кривит губы в жестокой улыбке. — И что же он в тебе нашел?
Я поднимаю на нее глаза. Долгое время я молчу. Если бы я знал, что она хочет от меня услышать, я бы это сказал. Но я не знаю. Поэтому я говорю ей правду.
— Понятия не имею. Скорее всего, ничего.
— Ты такой жалкий, — говорит она. — Почему ты такой? Ты можешь уехать куда угодно, быть тем, кем хочешь, делать все, что хочешь. Ты не побитая собака — ты молод, силен, красив. Ты можешь быть счастлив, если захочешь. Так почему же ты предпочитаешь быть таким чертовски депрессивным?
Она пинает книгу, на этот раз достаточно сильно, чтобы она вылетела у меня из рук. Она падает на пол со скомканными страницами. Я поднимаюсь на колени прямо перед ней. Даже когда я стою на коленях, а она сидит на краю кровати, я почти такого же роста, как она. Она смотрит на меня снизу вверх, глаза расширены.
Но не в страхе.
— А как же твой выбор, Захара? — спрашиваю я, приковывая ее взгляд к себе и не решаясь отвести глаза. — Если я выбираю быть ддепрессивым, то что выбираешь ты? Позволять мужчинам пинать твое сердце, пока оно не превратится в лужу крови у их ног?
— Ты не вправе судить меня, — говорит она, и в ее голосе дрожит ярость.
— Я никогда тебя не осуждаю, — вырывается у меня. — Я вижу тебя такой, какая ты есть, ты мне нравишься такой, какая ты есть. Вся твоя пустота, печаль, голод и боль. Мне нравится все это. Это темно, грязно и реально, как и все в моей жизни. Только ты сама себя судишь.
Ее глаза блестят от боли, как мультяшные глаза осиротевшего олененка. Ее нижняя губа дрожит.
— Я не грущу, — говорит она наконец.
— Лгунья, — шепчу я. Я ухмыляюсь, встречая ее взгляд. — Прекрасная, черт возьми, лгунья. Ты такая же грустная и одинокая, как и все мы, депрессивные ублюдки.
— Нет, не так.
— Если бы это было не так, тебя бы здесь не было. — Я смотрю на нее сверху вниз, медленно и открыто, от ее волос в шелковом шарфе до золотистых кончиков пальцев ног, вдоль длинных, пышных линий ее тела. — Ты бы не пробралась в мою постель посреди ночи.