Волк Спиркреста
Шрифт:
Зак дарит мне полусерьезную улыбку. — Ты уверен, что не можешь?
— Определенно нет.
Во всяком случае, не так, как ты думаешь.
Он вздыхает и опирается подбородком на переплетенные пальцы в такой знакомой манере, что меня пронзает мощная волна ностальгии.
— Я не думал об этом, Кав. Слушай, дай мне подумать. Я уже говорил с владельцем ее дома о том, чтобы установить в холле несколько камер; это, наверное, лучшее, что мы можем сделать. Она же не будет жить там вечно. И, полагаю, я не так уж далеко от Лондона. И ты прав, несправедливо просить тебя прервать свою жизнь, чтобы присматривать
Я не могу сдержать гримасу. Я не хочу, чтобы он извинялся передо мной. Это я должен извиняться. Я качаю головой.
— Дело не в этом. Просто… она молодая женщина, ей захочется жить своей собственной жизнью. Это нелегко сделать, когда рядом такая большая шишка, как я, понимаешь?
Закари смеется. — Ей нравится, что ты рядом, больше, чем она может себе представить, обещаю.
О, я знаю.
Черт меня побери. Я направляюсь прямиком в ад.
Закари приглашает нас пожить у него и Тео на рождественские каникулы, но у Захары уже есть экзамены до последней недели семестра, а потом несколько вечеринок, на которые она планирует пойти. И поскольку я не намерен оставлять ее одну в квартире, даже если у нее теперь есть нож или два и некоторые базовые боевые навыки, я отклоняю его приглашение.
— В следующем году, да?
— Да. Тео бы этого хотела. — Закари тепло улыбается, когда мы стоим на улице в морозном декабре, над головой перекрещиваются нити фонарей, а в нескольких футах от нас его ждет такси. — Знаешь… я думаю, что сделаю ей предложение этим летом.
— Удивительно, что ты еще этого не сделал.
— Не мог сделать ей предложение во время учебы в университете. — Закари смеется. — Она бы решила, что это какая-то уловка, чтобы получить преимущество перед ней в нашем соревновании.
— Вам двоим нужно просто бороться, как обычным парам.
— Не думаю, что мы когда-нибудь станем нормальной парой, — говорит он.
Он прав. Между ним и Тео нет ничего нормального. Их любовь — это то самое дерьмо, из которого слагаются сказки, стихи и звезды. Если я никогда не найду счастья, это будет не так уж плохо, зная, что они нашли свое. Я крепко обнимаю его и хлопаю по спине.
— Если Эван будет твоим шафером, я никогда тебя не прощу.
Он смеется, прижимаясь к моему плечу. — Да ладно тебе. Конечно, это будешь ты, Кав. Ты не просто мой друг. Ты моя семья.
Но это не так.
Все было бы проще, если бы я был. Быть братом Закари Блэквуда было бы большей честью, чем я когда-либо мог заслужить.
Чем дольше я живу под одной крышей с его сестрой, тем больше отдаляюсь от чувства братства. Постоянное пребывание рядом с ней — это пытка, испытание моей силы воли и чести.
Она тоже это знает и никогда не была так жестока со мной, как в последнее время. Может быть, это напряжение, вызванное экзаменами, а может быть, нарастающее напряжение, возникающее между нами, но что-то должно измениться. Захара гонится за
Иногда она приходит ко мне в комнату ночью, когда я ворочаюсь на кровати. Она прижимается ко мне, ее тело — мягкие изгибы и горячая кожа. Она просит меня обнять ее, а если я протягиваю ей руку, чтобы она положила на нее голову, она прижимается к моему бедру. И она тут же засыпает, а я лежу без сна всю ночь, вдыхая аромат ее духов и не обращая внимания на свой отчаянно твердый член.
Иногда это происходит, когда я ее тренирую. Она попросит показать ей, как освободиться от захвата, и когда я обниму ее, она выгнется дугой и улыбнется мне сквозь прямые локоны, а на ее коже выступят бисеринки пота.
В других случаях это маленькие, хитрые вещи. Медленное облизывание ложки во время еды десерта, или приоткрытая дверь в ванную, когда она принимает ванну с пеной, или просьба встать на колени, чтобы снять чулки.
Всегда достаточно, чтобы между нами возникла идея траха, но никогда не достаточно, чтобы она чувствовала себя виноватой. Натянутый канат соблазнения и самоконтроля.
Но в этом и заключается суть хождения по канату. Ты всегда на грани падения.
Рождественские праздники начинаются медленно и мирно — короткое перемирие. Захара покупает елку, которую заставляет меня нести домой, и мы вместе украшаем ее, пока на заднем плане идут старинные драмы. Рианнон и Санви, оставшиеся в Лондоне на праздники, проводят Рождество с нами, и я курю на балконе, наблюдая, как все трое обмениваются подарками.
Рианнон даже бросает мне пакет. Зажав сигарету между зубами, я отрываю бант и разрываю блестящую оберточную бумагу, чтобы найти черную толстовку. На спине маленькими белыми буквами написано "ЧЕРТОВСКИ ВЕСЕЛО".
Я киваю ей. — Мило.
— Это от нас с Захарой, — говорит Рианнон.
— Нет, не от меня, — быстро говорит Захара, бросая на меня взгляд. Я кладу сигарету на перила балкона и натягиваю толстовку. Я улыбаюсь ей, и вскоре ее взгляд исчезает.
Через несколько дней после Рождества перемирие заканчивается с треском и взрывом. Захара все время говорит о новогодней вечеринке, на которую она собирается. Какой-то грандиозный бал в черных галстуках в "Ritz", пропитанный "Moet", а затем дикая вечеринка в клубе Saffron House в Ноттинг-Хилле. Там, судя по всему, будут все, кто есть в лондонском высшем обществе. Захара, кажется, колеблется между радостным предвкушением вечеринки и болезненным страхом перед ней.
Затем, за два вечера до вечеринки, я обнаруживаю, что Захара ходит по квартире взад-вперед, нервно поглядывая на телефон. Я откладываю кофе и пирожные, за которыми ходил, и хмуро смотрю на нее.
— Что случилось?
Она бросает на меня недоверчивый взгляд. — Тебе лучше не знать, поверь мне.
— Верно.
Я не задаю ей больше вопросов. Мне это и не нужно. Через две минуты она поворачивается ко мне лицом через всю гостиную. Даже в мягком свете ламп и свечей на ее лице видны жесткие тени.