Волк Спиркреста

Рид Аврора

На нем нет новых синяков, только старые шрамы на лице и твердые струпья на костяшках пальцев. Но он все равно выглядит грубо — он всегда выглядит так грубо. Его отец — олигарх, черт возьми. Я проверила его — Павел Кавинский. Когда мне было шестнадцать, я прочитала о нем все, что мог, дошло до того, что я нашла русские статьи и прогнала их через онлайн-переводчик.

Яков Кавински — не какой-нибудь нищий из жестокого квартала: его отец — один из самых влиятельных людей в России, причастный ко всему — от политики до недвижимости и торговли оружием.

Так

почему же Яков всегда выглядит таким подавленным, усталым, одичавшим?

Я ненавижу его. Всегда ненавидела, а теперь, когда мы стали старше, ненавижу еще больше. Яков выглядит и чувствует себя так, словно он принадлежит другому миру, словно он не должен стоять здесь, в моей прекрасной квартире, среди старинных книг, позолоченных канделябров Людовика XVI и букетов свежих пионов, и спрашивать меня о страхе.

Я лгу ему в лицо. — Конечно, я не боялась. Думаешь, это первый раз, когда парень присылает мне розы?

— Я думал, это первый раз, когда парень вломился к тебе домой.

Я закатываю глаза и бросаю на него укоризненный взгляд. — Хочешь верь, хочешь нет, Яков, но некоторые мужчины не уважают потребность женщин в уединении.

Он фыркает от смеха и подходит ближе.

— Помоги мне поймать этого парня, — говорит он. — А потом я смогу съебаться обратно в свою конуру. Верно?

Я облизываю губы и в первый раз за все это время колеблюсь. Ненавижу, что Яков никогда мне не врет — это всегда выбивает меня из колеи. Потому что если он говорит, что уйдет после того, как мы поймаем преследователя, значит, он говорит правду.

И не то чтобы я была разочарована или расстроена, когда он уйдет.

И все же.

Его слова навевают на меня тоску, от которой у меня сводит горло. Я делаю глоток вина, и моя рука дрожит. Яков молчит.

Проходит мгновение, и тишина становится громкой. Но я позволяю ему пройти, чтобы дать себе время сглотнуть эмоции, чтобы убедиться, что могу говорить, не срывая голос.

— Я не знаю, кто это, — признаюсь я. — Если бы я знала, я бы тебе сказала. Но я действительно не имею ни малейшего представления.

— У тебя есть подозреваемые?

Я опустила взгляд на свой бокал с вином. — Большинство мужчин способны быть тайными психопатами, так что, полагаю, можно сказать, что каждый мужчина, с которым я встречалась, технически является подозреваемым.

— Длинный список?

Он не задает этот вопрос, как будто пытается выяснить, спала ли я с кем-то еще. Скорее всего, ему все равно.

Якова никогда не волновало, что я делаю. Его волновало только то, что я в безопасности, потому что Зак сказал ему заботиться об этом. Поэтому, когда он задает этот вопрос, я понимаю, что он просто пытается выяснить, сколько подозреваемых ему нужно проработать.

И почему-то именно в этот момент до меня доходит: Яков здесь только до тех пор, пока не найдет преследователя. Вот и все. Он не стал оправдываться, когда я обвинила его в том, что в его жизни ничего не происходит, но очевидно, что для него это лишь временное увлечение.

Невероятно,

но, похоже, Якову действительно есть к чему вернуться.

— Чем ты занимался после Спиркреста? — спрашиваю я, совершенно импульсивно. — И не хочешь ли ты… не знаю. Чашечку кофе?

Он кивает. Я включаю кофеварку и поворачиваюсь к нему спиной, пока он отвечает.

— Ничего особенного. Все как всегда. Работаю на отца.

— Ты собираешься заняться семейным бизнесом?

— Нет. — Смех Якова холодный и тупой, он давит мне в спину, как тупой край бесполезного лезвия. — Ты ведь историк, верно? Ты знаешь, что бастарды не наследуют троны.

Сколько раз я называл его ублюдком, но впервые слышу, что Яков им является. Я поворачиваюсь к нему, чтобы нахмуриться через плечо, но он выглядит невозмутимым.

От одной мысли об этом у меня скручивает живот, потому что это объясняет его отношения с отцом. Я думаю о том, как отец Теодоры обращался с ней — своей законной и единственной дочерью, — а потом вспоминаю Якова, незаконнорожденного сына его отца. Его потрепанная одежда и убогая квартира, в которой он жил, начинают обретать смысл.

Но я не говорю ничего из этого. Вместо этого я поворачиваюсь к нему с кофе и протягиваю его ему. — Вообще-то, да. Постоянно. В истории полно наследников-ублюдков.

Он берет чашку и пожимает плечами. — Как скажешь.

— Зачем работать на отца, если ты ничего от этого не получаешь?

— Потому что это так весело, — отвечает Яков.

Я гримасничаю. — Ну конечно. Я и забыла, что ты такой остроумный.

Он потягивает кофе, и, несмотря на то, что он, должно быть, еще горячий, не вздрагивает. — Задаешь глупые вопросы, получаешь глупые ответы.

— Очень мило с твоей стороны называть кого-либо глупым.

— Да.

Он пожимает плечами, не то чтобы ему было все равно на мое оскорбление, потому что это неправда, а скорее так, будто мое оскорбление — это просто констатация истины, которая его не волнует. Это заставляет меня чувствовать себя ужасно, и я вынуждена на секунду отвести взгляд.

— Ты собираешься дать мне свой список парней? — спрашивает он. — Чтобы я мог начать их изучать?

Я игнорирую вопрос. — Где ты сейчас живешь? Ты все еще в России?

Я не спрашиваю его о его ужасной квартире, но мне это и не нужно. На долю секунды его лицо хмурится, а потом он говорит: — Я все еще живу в той квартире.

— В Санкт-Петербурге?

— Нет, в Москве.

— Ты учился в университете?

— Зачем?

Я закатываю глаза. — Чтобы учиться.

Он неожиданно улыбается, сверкая белыми зубами. Он похож на волка, когда улыбается, почти пугающий. — Разве я не слишком туп для такого дерьма?

Я смотрю на него, мое дыхание перехватывает в горле. Внезапно я понимаю, ужасно и объективно, что Яков красив. Не тот, что у других их с Заком друзей, таких как мечтательный французский аристократ Северин Монкруа или золотоволосый Эван Найт с ямочками и загорелым прессом.