Волк Спиркреста
Шрифт:
— Мне нужно кое-что сделать в Лондоне, — говорю я ему. — Но я сделаю все, что в моих силах. — Я ухмыляюсь ему. — Спать у нее на пороге и следить, чтобы никто не прошел мимо.
— У нее есть гостевая спальня, знаешь ли, — говорит Закари с коротким смешком. — Чем ты вообще занимаешься в эти дни? Я не получал от тебя ответа с Рождества — ты отвечаешь на сообщения едва ли не хуже, чем Захара. Боже, — внезапно говорит он, прикрывая рот рукой, — мы даже не успели как следует пообщаться. Я чувствую себя таким ублюдком. Я не… не отрываю тебя от работы, девушки
— Нет. Моя единственная работа сейчас — убивать журналистов, а это хороший перерыв.
Глаза Закари расширились. — Убивать журналистов — пожалуйста, скажи, что ты шутишь.
Я смеюсь, и прежде чем я успеваю что-то сказать, Закари останавливается перед высокой дверью с цифрой 12, выбитой на блестящей табличке.
— Мы здесь, — говорит он тихим тоном, беспокойство написано на каждой черточке его лица. — Она будет очень зла, Кав.
— Давай сделаем ставки, — говорю я, бодро постукивая его по плечу. — Кого она ударит первым, тебя или меня?
— Ха. Определенно тебя.
Зак достает из кармана ключ, тянется к замку, а потом останавливается, оглядываясь на меня.
— Яков. От всего сердца — спасибо тебе. Я в долгу перед тобой — и всегда буду в долгу. Все, что тебе нужно от меня, проси.
Я наклоняю голову.
— Да? У меня не было времени забрать свой лондонский мотоцикл. Он все еще в камере хранения возле аэропорта. Он мне нужен, чтобы передвигаться.
Он быстро кивает. — Пришли мне адрес хранилища, и я завезу его завтра первым делом. Что-нибудь еще?
Я вздыхаю.
— "Республика Платона". Да ладно, чувак. Неужели я должен ее читать?
Лицо Закари опускается. — Ну, это идеальное введение в философию, но… Я не говорю, что ты должен ее прочитать, конечно, просто это значительно улучшит твой ум и дух…
С первой за долгое время настоящей улыбкой я обнимаю его за шею и прижимаю к себе. — Я скучал по тебе, парень.
— Я тоже по тебе скучал, Кав.
А потом он открывает дверь, и весь ад вырывается наружу.
Когда я впервые встретил Захару Блэквуд, ей было шестнадцать лет, и она была полна боли и голода.
Это было все, что я видел, когда смотрел на нее, даже сквозь блеск ее красоты, этот блестящий панцирь из туфель на высоких каблуках, блеска для губ и сверкающих локонов. Он скапливался в ее глазах, этих больших карих глазах, как у олененка-сироты, как у мультяшной лани с убитой семьей. Ее глаза были того же цвета, что и у брата, но если взгляд Зака был уверенным и самодостаточным, то взгляд его младшей сестры был тонущим бассейном печали и неудовлетворенных желаний.
Я видел только это, когда смотрел на нее, и от этого у меня внутри все клокотало. Находиться рядом с ней было все равно, что разрывать рану, нанесенную Леной, в моем нутре. Каждый раз, когда я следовал за Захарой, у меня возникало ощущение, что я оставляю за собой кровавый
Потому что она была красива и знала это, даже тогда.
Она питалась собственной красотой и вечно голодала, словно пировала на цветах призмы. Красивые, пустые рты, неспособные дать ей пищу, которой она так отчаянно жаждала.
Нашла ли Захара Блэквуд то, чего так жаждала все это время?
Зак ведет меня в ее квартиру, и я следую за ним. Я едва успеваю закрыть за собой входную дверь, как Захара появляется в прямоугольнике света в конце коридора. Ее голос вырывается из нее, как будто его вырвали из голосовых связок.
— О, абсолютно, черт возьми, нет.
Она выше, старше, совсем другая. Даже голос у нее другой. Он глубже, ленивее, с каким-то хрипом, словно в горле у нее дым. На ней безразмерный джемпер из темно-коричневой шерсти поверх черной шелковой юбки, ноги голые, волосы вьются вокруг головы. Она выглядит как женщина — она и есть женщина.
И все же.
Я встречаюсь с ней взглядом, и голод внутри нее разгорается еще сильнее, так глубоко, что почти не оставляет места ни для чего другого. Я смотрю в ее глаза, и мне вспоминается черное озеро в Ялинке. Это заставляет мое нутро сжиматься; внезапная волна безнадежности захлестывает меня.
Что с ней случилось, что сделало ее такой?
Когда я говорю, мой голос звучит мрачно и устало. — Давно не виделись, Колючка.
— Не смей меня так называть. — Ее прокуренный голос дрожит от ярости. — Не смей называть меня никак. И вообще, не разговаривай. — Дрожит не только ее голос. Все ее тело дрожит; она говорит серьезно. — Просто развернись и отправляйся обратно в тот питомник, из которого тебя вытащил мой брат.
— Захара! — в ужасе восклицает Зак.
Она даже не смотрит на него. Ее глаза по-прежнему вонзаются в мои, она бросается вперед и толкает меня обеими руками в грудь.
— Убирайся из моего дома! — хрипло кричит она. — Я сказала тебе, что больше никогда не хочу тебя видеть!
— Что? — Зак звучит растерянно, а за спиной Захары такое же растерянное лицо у Теодоры. — Почему?
— Что-то случилось, Захара? — Теодора спрашивает более мягко, ее мягкий голос вносит внезапное спокойствие в острую напряженность.
Захара смотрит на меня, дрожа всем телом. Я вопросительно наклоняю голову, ожидая указаний. Она ничего не говорит, ее взгляд устремлен на меня, цепь беспомощной ярости и болезненной ненависти привязывает ее ко мне.
— Кав? — спрашивает Зак.
— Не надо, — отрывисто произносит его сестра.
Я повинуюсь ей, как собака, и молчу как могила.
Сломанная просьба
Захара
Когда я в последний раз видела Якова Кавински, я поклялась, что больше никогда его не увижу.