Волк Спиркреста
Шрифт:
— Собери и сумку, — говорит Антон. — Ты собираешься какое-то время побыть в Лондоне.
— Лондон? — повторяю я.
Мой отец редко отправляет меня по делам в Великобританию. Наверное, потому что там у него меньше юрисдикции. Меньше связей — меньше того, что ему может сойти с рук.
Возможно, именно поэтому он посылает меня.
Там есть пара журналистов, два маленьких засранца, которые пишут для "Часового". Они вставляют имя отца в статьи, где его не должно быть. Ходят слухи, что они работают над большим материалом о коррупции в российской
— Представь себе. Твой отец хочет, чтобы ты, — Антон делает неопределенный жест, — убедил их не лезть не в свое дело.
— Старик боится двух сплетников?
Антон снова закатил на меня глаза. — Нет. Твой отец — частное лицо, ему нужно защищать свою частную жизнь.
— То есть ему нужно, чтобы я защищал его личную жизнь.
Антон улыбается. — Не зря же ты его любимый сын.
Мы оба смеемся. У моего отца есть только один законный ребенок: его старший сын и наследник Андрей. Я не только далеко не самый любимый сын, он даже почти не признает, что я его сын.
Если бы он мог убить меня, чтобы сделать из моей кожи одеяло для Андрея, он бы непременно это сделал.
Возможно, в конце концов, он так и сделает.
Я протискиваюсь мимо одного из головорезов с картофельным лицом, чтобы взять из раковины зубную щетку, бритву и лосьон после бритья. Я бросаю их в сумку вместе с одеждой, боксерскими обмотками, перочинным ножом и экземпляром "Республики Платона", который Закари одолжил мне в прошлый раз, когда мы с ним виделись.
Он с грохотом падает в сумку. Это дерьмо тяжелее кирпича и такое же большое. — Это идеальное введение в философию, — сказал мне этот ублюдок, когда отдавал ее мне. — Базовый текст. Попробуй.
Я люблю Закари Блэквуда, но одалживать мне эту книгу было глупостью.
— Старик хочет, чтобы я поехал в Лондон и что? — спрашиваю я Антона. — Сломать им пальцы, чтобы они больше не могли писать?
— В наше время любой может писать без пальцев, — говорит Антон. Его тон легкий, что вызывает у меня тревогу. — Технологии шагнули так далеко, знаешь ли.
Я ничего не говорю, ожидая, что он выплюнет.
— Он хочет, чтобы они умерли. Вот и все. И чтобы все было чисто. В Лондоне ты сам по себе.
— И это все, да? — пробормотал я, наполовину про себя. — Убить несколько парней и все сделать чисто?
Нет смысла говорить Антону, что я не хочу этого делать. Нет смысла говорить Антону, что я не думаю, что наказание соответствует преступлению, или что я не хочу пачкать руки кровью писателей, которые, вероятно, не смогли бы защитить себя от своих собственных теней.
Антон уже знает все это. Его ответ уже выстроился во рту, я вижу, как он проглядывает за жесткими блоками его слишком белых зубов. Антон просто скажет мне, что настоящие мужчины делают то, что должны делать, просят у Бога прощения и спят по ночам, потому что так поступают мужчины.
Антон вежливо или не очень вежливо напомнил бы мне, что у меня нет особого выбора.
—
— Конечно, — ворчу я. Я не собираюсь делать ничего из этого. Но его слова наводят меня на мысль.
Идея, которая не приходила мне в голову. Идея, которая может решить мои проблемы и одновременно создать новые.
Но в данный момент кто считает?
Не обращая внимания, Антон улыбается и встает, поправляя пиджак. — Хороший парень. Жизнь не обязательно должна быть несчастной. Делай свою работу и живи хорошо. Это все, чего хочет твой отец.
Он заканчивает свое предложение тем, что выдергивает мой телефон из шнура зарядки и бросает его в меня. Я вскидываю руку, и край телефона задевает кость моего локтя. Телефон падает на диван позади меня и отскакивает, приземляясь на пол.
— Ты не должен отвечать на звонки своего отца, — говорит Антон, как будто я не понимаю, что он хотел сказать. — А теперь иди своей чертовой дорогой. Одна из машин отвезет тебя в аэропорт. Я попрошу кого-нибудь починить твою дверь, пока тебя не будет.
А потом он уходит, забирая с собой своих головорезов.
Эхо его шагов еще не успело стихнуть, как мой телефон снова начинает неустанно жужжать. Еще один звонок. Какого хрена отец звонит мне, если он уже послал Антона ломать мою дверь и отдавать мне приказы?
Я опускаю глаза, чтобы выключить телефон, и замираю, увидев экран.
Звонок не от отца.
Наоборот.
Это звонок от единственного человека в мире, которому я подчиняюсь без вопросов, без колебаний, не ожидая ничего взамен. Единственный человек, которого я знаю, у которого действительно работает моральный компас. Единственный человек, которого я считаю настоящим другом, и единственный человек, которому я бы доверил свою жизнь, если бы дело дошло до этого.
Я отвечаю на звонок, который все еще не утих, и отвечаю хрипловато.
— Как дела, Блэквуд?
Быть никем
Захара
Когда мне исполнилось пятнадцать лет и мой отец узнал о моих отношениях с учителем, мистером Перрином, он разозлился так, как я никогда в жизни его не видела.
В тот раз все было иначе, чем в случае с дядей Реджинальдом.
Во-первых, я была старше. Достаточно взрослой, чтобы понимать, что я делаю, и, что еще важнее, понимать, что делает мистер Перрин, когда пишет мне маленькие записки или сидит, прижавшись плечом к моему, чтобы помочь мне с домашним заданием после уроков.