Волчонок

Шихарева Варвара

Я прижался к Брунсвику, вздохнул...

– Болит немного... Старшой, почему ты не скажешь Демеру, что я - такой же, как все вы, и ни княжич, ни, тем более, князь, из меня не получиться!

Но Брунсвик вновь огладил меня по волосам и едва заметно улыбнулся.

– Потому что против судьбы не пойдёшь, Виго, а насчёт князей - ты не прав. Владыки - они тоже разные бывают. Вот тот же Мегрен, о котором я тебе столько рассказывал. Мало кто из нынешних князей с ним сравниться может и по силе, и по уму, и по справедливости...

О Мегрене, великом правителе и отважном воине, который, после изобличения

предавших его братьев, передал власть нынешнему Скрульскому Владыке и, оборотившись медведем, навсегда ушёл от людей в леса, я слышал уже немало историй и в другое время с удовольствием выслушал бы ещё одну легенду князе-бэре, но сейчас мне было не до этого. Я поймал руку Брунсвика, крепко её сжал.

– Не надо, старшой. Я никогда не стану таким, как Мегрен! Я ведь даже не перевёртыш...

Но Брунсвик в ответ наградил меня очень долгим и внимательным взглядом и тихо произнёс.

– Сила человека не в колдовских талантах, а в его сердце. У тебя же оно храброе и честное, так что княжичем ты стал по заслугам, а не по Демеровской прихоти. Ты сам знаешь, как мы к тебе привязаны, но жизнь часто разводит близких людей - видно пришла пора разлучаться и нам. А теперь иди спать - завтра у тебя будет тяжёлый день...

... Несмотря на то, что в эту ночь в нашем лагере спали очень немногие, "Волколаки" встали ещё на заре и теперь мрачно ожидали появления в стане Асцида или привычно насмешливого Ракса, но едва утро полностью вступило в свои права, князь явился к нам сам. Без "Золотых", в простой и ладной одежде, Демер вёл под уздцы двух коней: мощного и тяжёлого гнедого, с дорожными вьюками за седлом, и стройного, высокого вороного с хвостом до земли и белой звёздочкой на лбу. Мы с отцами сидели у подёрнутого светлым пеплом кострища и молча смотрели, как он неторопливо приближается к нам. Увидев Демера я - уже собранный, с рукою на широкой перевязи - прижался к плечу точно закаменевшего в своей неподвижности Ламерта, а сидящий рядом Талли недовольно пробурчал:

– И принесла же нелёгкая...
– но под сердитым прищуром Брунсвика он осекся и замолчал, уставившись в землю, а как раз подошедший к кострищу князь, окинул нашу компанию холодным взглядом и сухо сказал:

– Пора, Виго. Время вышло.

Я с отчаянной, почти невозможной надеждой повернулся к хмурому Брунсвику:

– Старшой, пожалуйста...
– - но он по-прежнему продолжал хранить молчание, зато сидящий по его правую руку Тирси внезапно напрягся, точно струна! Ну, а Демер выждал с минуту, а затем по-прежнему спокойно заметил:

– От долгих проводов всегда было мало толку! Прощайтесь уже...

Брунсвик тяжело вздохнул, а затем, вытащив свой волчий клык и привычно сжав его в пальцах, строго посмотрел мне в глаза:

– Помни, Виго! Наши силы и сердца всегда будут с тобой: где бы ты ни был и что бы с тобою не случилось... Наши души - твои!

Аррас тоже коснулся своего клыка и низко склонил голову, молча подтверждая слова старшого, а внимательно наблюдающий за нами Демер, услышав клятву Брунсвика, вдруг сильно закашлялся, пытаясь подавить некстати разобравший его смех. Ламерт, заметив это, сгорбился, как перед прыжком, и с угрозой произнёс:

– Наш сын тебе не игрушка, князь!

Лицо

Демера мгновенно ожесточилось, в глазах полыхнул зелёный огонь:

– Теперь он мой сын, "Волколак", и только я решаю его судьбу!

И в тоже мгновение Брунсвик быстро шепнул мне:

– Недопусти!!!

Я обернулся вслед за его взглядом и, увидев, что Тирси уже потянулся к голенищу сапога за ножом, а Ламерт, зло сощурив глаза, вот-вот сорвётся с места, немедля приник к нему и, обнявши его за шею и шепнув:

– Отец, не надо!
– встал и, оправив свою уже не раз чинённую "Волколаками" куртку, подошёл к Демеру.
– - Я готов, старшой.

Князь, мгновенно забыв о перебранке, улыбнулся и на миг прижал меня к себе:

– Ну, вот так бы и сразу, сынок, - а затем, увидев, что Талли направляется к коням с моими нехитрыми пожитками, отрицательно качнул головой.
– Княжичу "волколачье" добро уже ни к чему!

Талли замер и побледнел, а Демер, подхватив меня с земли и усадив на вороного, сам сел на навьюченного жеребца и, перехватив у меня поводья, направил наших коней прочь из стана... Развернувшись в седле, я смотрел на медленно удаляющихся от меня, застывших в молчании отцов до тех пор, пока их не скрыли палатки расположившихся рядом "Грифонов"...

НАШЛА КОСА НА КАМЕНЬ

Своё вступление в роль опекуна князь отметил тем, что, когда солнце перевалило за полдень, а над землёю задрожало жаркое марево, он резко завернул коней с утоптанной дороги, и, проехав напрямик через небольшую рощицу, вывел рысаков на берег узкой, пенящейся на камнях речушки. Внимательно осмотревшись, Демер заметил:

– Вот здесь и отдохнём, пожалуй...
– тут же соскочив с коня, он прошёлся по мелкой речной гальке, разминая ноги, а после занялся обустройством привала.

Я ему не помогал, и дело тут было не только в моём нежелании или неумении. Пока князь, стреножив коней, деловито расчищал место для стоянки, я был занят более важным делом - стоя на коленях у самой кромки воды, я старательно смывал с лица липкий пот, стараясь при этом не слишком заметно стучать зубами. Несмотря на летний зной, холодный озноб пробирал меня до костей - меня одновременно трясло и морозило, да ещё и растревоженная несколькими часами пути, рука теперь на малейшее движение отзывалась резкой и дергающей, словно от гнилого зуба болью...

– Что ты там делаешь, волчонок? Беседуешь с водяницами?!
– уже покончивший с бивачными хлопотами князь подошёл ко мне. Присев рядом, он пристально взглянул на меня и тихо осведомился:

– Болит?

– Немного...- соврал я как можно убедительнее, но это не помогло - князь уже взял мою левую руку со словами:

– Я лишь посмотрю.

Я, конечно, был против осмотра и так нестерпимо разболевшейся руки, но моего ответа Демер дожидаться не стал - он тут же начал быстро снимать с моей руки плотную, многослойную перевязку, и через минуту работа грандомовского пса предстала перед ним во всей красе. Рваные раны чередовались с глубокими -- до самой кости -- прокусами, а запястье с неподвижными и скрюченными, точно в судороге пальцами, было подвёрнутым и закаменелым. Демер внимательно осмотрел его и покачал головой: