Внутри страны
Шрифт:
прикасается к лицу юноши-мужчины, усыпанному веснушками, и выхватывает на его щеке одинокую слезинку. Слезинка подчеркивает одну красновато-коричневую веснушку. Женская рука начинает поглаживать глиняные волосы, выбившиеся из-под приплюснутой шляпы юноши-мужчины. Рука исчезает, а затем возвращается, держа в руке маленький белый платок. На уголке платка вышита веточка листьев и плодов дерева, которое на моём языке называется шелковица. Рука с платком вытирает слезу со щеки, а затем и все слезы с глаз. В церкви начинает звонить колокол.
Теперь я тоже стою на этом месте. Мои ступни густо-красные, и в красноту вкраплены зеленовато-серые пятна. Ноги тяжелы на подъем, и я удивляюсь, почему люди вокруг меня ступают так легко.
Я подхожу
Я поднимаю взгляд и вижу, что дверь с надписью HINTERLAND закрыта.
Вокруг меня за низким столиком сидят мужчины и женщины, держа перед собой развёрнутые обложки иллюстрированных журналов. На обложках журналов лучи жёлтого света падают на белые церкви, на деревья с оранжевыми или красными листьями у тёмно-зелёных ручьёв и на мальчиков-мужчин, идущих к ручьям. У мальчиков-мужчин на плечах удочки, а между передними зубами веточки или стебли травы. Луч солнца касается лица одного из мальчиков-мужчин и выхватывает слёзы. Монотонно звенит маленький колокольчик. Я всматриваюсь вдаль, в картины вокруг меня, в поисках какого-нибудь другого места, куда могли бы идти некоторые из мальчиков-мужчин. Но все мальчики-мужчины, и даже мальчик-мужчина со слезами на лице, идут к ручьям в Америке.
Я встаю со стула и смотрю на журналы на низком столике.
Каждое название журнала написано на американском языке. На обложках некоторых журналов изображены нечёткие луга под серыми облаками, но ни одно из названий на этих обложках не относится к Хинтерленду.
Из-за угла появляется юноша в тёмно-серой ливрее с золотой отделкой. На серебряном подносе он несёт бутылку виски, стаканы и банку с серебряным механизмом на крышке. Он толкает дверь с надписью «HINTERLAND» и входит, не постучав, оставляя дверь открытой. Я отчётливо вижу стол и человека, сидящего за ним. Это мужчина в американском галстуке-бабочке с белыми пятнами на чёрном; он мне незнаком.
Мальчик-мужчина ставит серебряный поднос на стол. Мужчина в пятнистом галстуке-бабочке наливает виски себе и ещё одному человеку, которого я не вижу. Затем мужчина в галстуке-бабочке запускает механизм на кувшине, и пенящаяся вода хлещет в стакан, который предназначается человеку, которого я не вижу. Мальчик-мужчина поворачивается, чтобы выйти из комнаты, но мужчина в галстуке-бабочке делает ему знак и наливает немного виски. Мальчик-мужчина наконец улыбается.
Я снова смотрю на стол перед собой. Мне хочется ещё раз взглянуть на фотографию мальчика-мужчины со слезами на лице. Фотография не там, где я видел её в последний раз. Я смотрю на обложки журналов перед лицами людей за столом. Одно лицо скрыто за болотами, над которыми кружат стаи птиц, в округе Буэнос-Айрес, далеком, но не так давно.
Лицо молодой самки скрыто за равнинами округа Мельбурн, где растут колючие кустарники и лежат камни и валуны.
Среди людей, чьи лица скрыты за плоской поверхностью, — молодая женщина в шёлковых чулках. Судя по форме ног и другим приметам, это та самая женщина, которую я называл своим редактором, когда жил на Грейт-Алфолде.
Перед лицом женщины в шёлковых чулках открывается вид на столь ровный и бескрайний ландшафт, что он может находиться только в степях Центральной Азии. И теперь я знаю, что эта женщина – мой редактор. Эта женщина с ногами в шёлке и лицом, скрытым за травянистой пустыней, – Анна Кристал Гуннарсен, и она вот-вот посмотрит на меня после всех этих лет. Она спряталась здесь со своими сторонниками, чтобы отвоевать комнату, стол и книги на полках, которые должны принадлежать ей, и вот-вот умоляет меня помочь ей.
Но я не хочу, чтобы эта женщина смотрела на меня. Она посмотрит мне в лицо, и мне придётся с ней поговорить. Мне придётся объяснить ей, что я имел в виду, говоря обо всех этих страницах, которые исписал, когда был мужчиной в библиотеке поместья, а она – молодой женщиной,
Я тянусь к столу за страницей, чтобы поднести её к лицу. Молодая женщина опускает взгляд, открывая вид на колючие кусты, траву и камни на равнинах округа Мельбурн. Она ещё совсем ребёнок. Она бросает журнал на стол. Я поднимаю журнал с того места, где он упал. Я собираюсь спрятать своё лицо.
Но прямо сейчас, по другую сторону стола и стопки страниц с видами лугов во многих странах, я вижу пейзаж степей Центральной Азии, и за ним я вижу лицо.
Это лицо — лишь одно из множества лиц, которые я видел за свою жизнь здесь, в медье Сольнок. Вряд ли это лицо той женщины, которую я так долго называл своим редактором.
Моё лицо, по долгой привычке, оставалось суровым и немигающим. Ни молодая женщина, ни ребёнок никогда не узнают, что я ошибся в ней.
Где-то в коридоре здания я с трудом поднимаю ноги сквозь зеленовато-серые пятна в гераниево-красном. Я смотрю вниз и вижу, как зеленовато-серый цвет взмывает, словно пыль, а затем снова оседает в красном. Я понимаю, что могущественные люди в этом здании и соперники за пост редактора « Хинтерленда» разорвали в этом коридоре все пачки страниц, адресованные их врагам и соперникам. Они разорвали пачки и отвязали от страниц листья и стебли травы, спрессованные и высушенные, и цветы травы, оправленные в натуральную величину. Они растерли в пыль между пальцами мечевидную форму, перообразную форму и каждую колокольчатую форму с язычком внутри. А затем они позволили пыли стекать с их пальцев, чтобы она осела среди пучков и прядей гераниево-красного цвета.
Я находил колокольчики, которые иногда росли сотнями на моём семейном кладбище. Я засушил и высушил горсточку колокольчиков между чистыми листами писчей бумаги под стопкой самых больших книг с моих полок. Я надеялся отправить страницу с засушенными листьями и цветами Анне Кристали Гуннарсен. Я не знаю названия для колокольчиков в моём языке, но подумал, что мой редактор догадается по виду высушенных предметов на странице, как колокольчики качались на ветру, когда в них был сок. Я подумал, что она вспомнит, как видела колокольчики в детстве между реками Сио и Сарвиз. Я подумал, что она могла бы сказать мне, как она называла колокольчики в детстве, где она их видела и как она трясла их за стебли.
Теперь в этих коридорах я вижу зелёно-серую пыль всех растений, которые мужчины с лугов присылали женщинам, которых они называют своими редакторами. Если бы мой нос мог мне хоть как-то помочь, я бы встал на колени в этих коридорах и ткнулся лицом в красноту. Я бы попытался узнать, какие листья и цветы другие мужчины когда-то надеялись отправить своим редакторам. Я хотел бы написать гораздо больше.
О небоскребе из стекла и мрамора на Великой Американской равнине. Помню, из одного из окон небоскреба я видел двух или трёх молодых женщин вдали, у пруда с рыбками, где плавали листья и цветы на лужайке перед белым зданием с золотым куполом в Линкольне, округ Ланкастер, штат Небраска.
Даже с такого расстояния я разглядел книгу в руках одной из молодых женщин. И я понял, что девушка хочет показать мне что-то на одной из страниц. Я никогда не заглядывал ни в одну из книг в своей библиотеке, но молодая женщина у пруда с рыбками хотела, чтобы я встретился с ней в округе Ланкастер и посмотрел на то, что она нашла в книге.
С того места, где я стоял, высоко в Институте Кальвина О. Дальберга, вся земля между Идеалом, Южная Дакота, и округом Ланкастер, Небраска, представляла собой лужайку с декоративными прудами и ручьями. Вместо деревень и городов я видел оранжево-золотые или красно-коричневые пятна, похожие на узор клумб в саду, который я вижу из окон своей библиотеки. Я ждал, когда молодая женщина с книгой в руке направится ко мне от пруда с рыбками. Я ждал, наблюдая, как она пересекает широкую лужайку среди клумб и кустарников, медленно приближаясь к району Идеал.