Вижу поле…
Шрифт:
Михаил Гершкович с восьмидесятого года снова стал партнером Стрельцова — теперь в команде ветеранов.
Он рассказывает, что, куда бы ни прибывали ветераны, знаменитости разных времен нашего футбола, никого так не ждут, как Стрельцова. Гершкович сравнивал эту популярность — по самой сути ее характера, по форме ее проявления — разве что с популярностью артиста Высоцкого или хоккеиста Харламова.
Стрельцов небезразличен по-прежнему множеству людей самой необычностью своей судьбы — со всеми взлетами и падениями,
Совсем не удивлюсь, если кому-нибудь — и не кому- то одному, а многим из очень расположенных к нему людей — показалось несколько странным решение Стрельцова стать с января восемьдесят второго года слушателем Высшей школы тренеров.
Хотя что же здесь странного — все двенадцать лет после завершения своей карьеры игрока Стрельцов был на тренерской и педагогической работе — и в команде мастеров «Торпедо», и в группе подготовки, и в детской футбольной школе автозавода.
Тем не менее, уверенности в его тренерском будущем у большинства долго не возникало, сомнения сохранялись, вероятно, под влиянием того образа Стрельцова, что неизменно — из игры в игру — создавался непосредственно на футбольном поле.
Игра Стрельцова, особенно в последний период его выступлений, запомнилась особой тонкостью, особой совершенной мудростью решений. Но и рациональное в его действиях воспринималось как озарение, как прорыв в обстоятельства, где ничего уже не помешает широте импровизации.
О соотносимости его действий с тренерскими заданиями никто не хотел задумываться.
Все рассматривалось не иначе, как в масштабах самобытности Стрельцова.
…Мы всегда хотим, чтобы жизнь наших любимцев в спорте продолжалась как можно дольше и счастливее. И чтобы после прекращения выступлений оставались они на виду.
И сколько бы ни твердили, что вовсе не обязательно им учить и тренировать, все равно почти всегда сохраняется надежда, что знаменитый спортсмен у нас на глазах превратится в знаменитого тренера.
Стрельцова тем не менее в роли тренера не сразу и вообразишь — не представишь его строгим, нервно затянувшимся сигаретой, жестикулирующим или закаменевшим в неприступной сосредоточенности.
Но, повторяю, все наши представления о нем возникли под влиянием личности Стрельцова на поле, где все, казалось, просто ему и легко.
Какие-то, однако, уроки и Стрельцову задавались.
Нельзя же забывать и тех, под чьим руководством он тренировался в клубе и в сборной, — среди этих наставников были в основном люди, не склонные выпускать из своих рук, что называется, бразды правления…
Лет, наверное, тридцать с того дня прошло, а я хорошо все помню. Смешно даже: ведь многие важные моменты моей жизни забыл в подробностях — переживания помню, а из-за чего конкретно переживал, и забыл уже. Этот же день очень четко помню. Помню, о чем тогда думал…
Первый футболист, которого
Футболист был из знаменитого клуба — из того послевоенного ЦДКА, где кумиры мои играли — Григорий Иванович и Всеволод Михайлович. Он был помоложе, чем они (мы с ним еще в «Торпедо» успели сыграть), но выступал с Федотовым и Бобровым в основном составе. И я смотрел на него во все глаза и с таким вниманием слушал, какого в себе и не подозревал. Школьные мои учителя ахнули бы, увидев, как я. оказывается, умею слушать…
Вячеслав Соловьев — это он к нам приходил тогда — стал потом тренером, тренировал и ЦСКА, и киевское, и московское «Динамо». Меня, однако, судьба с ним как с тренером никогда не сводила.
Все же, вспомнив про тренеров, я не мог с него не начать.
Я сказал, что не убежден — пригодится ли мне в дальнейшем тот один-единственный урок, который нам преподал Вячеслав Соловьев. Но готов поручиться — я слушал его, как футболист футболиста. Понимаете? Футболистом, да притом настоящим, из ЦДКА, был, конечно, он. Я был мальчишкой, ничего из себя не представлявшим. Но я тогда вдруг ощутил, что слушаю его, как футболист, — ничего для меня в тот момент, не существовало вокруг, кроме Соловьева, который говорил как бы специально для меня. Михаил Иосифович Якушин как-то сказал: я всегда отношусь к игрокам, как к своим коллегам. Соловьев ничего подобного тогда не говорил. Он нас не знал, не знал наших возможностей, не знал, кто из нас способный, а кто не очень. Он вообще не так уж и много говорил — он показывал нам технику исполнения. Но я вот чувствовал — не сейчас же я это придумал — какое-то непривычное, новое совсем для меня ощущение: мы с далеким от меня мастером все-таки коллеги, как сказал бы Михаил Иосифович.
В том возрасте, в каком я тогда был, каждый день приходилось слушать внушения, советы, замечания старших. Наверняка многое пролетало мимо моих ушей. Какие-то важные, полезные вещи я и не старался усвоить, занятый своими постоянными мыслями о футболе.
Все, что касалось футбола, становилось мне сразу интереснее всего на свете.
Вячеслав Соловьев пришел к нам оттуда, куда мечтал я попасть, как же мог я пропустить хоть одно его слово?
…Большинство из пацанов, с которыми я занимался в футбольной школе «Торпедо», перед тем как самому пойти снова учиться, родились в тот год, когда я заканчивал играть. Для них время, когда я играл в футбол, — далекая история Мне поэтому чего-то надо было придумывать, чтобы слушали они меня с таким же вниманием, с каким смотрел я на Соловьева.
Иногда я сердился, виду не показывал, но сердился: почему я им должен чего-то? Футбол сам по себе настолько интересен, что, если любишь его, хочешь научиться играть, то в первую очередь сам должен находить интерес в общении с человеком, который может тебя научить.
Я-то разве ждал от своих первых тренеров чего-то особенного? Мяч бросили на поле — и спасибо! Где мы тогда еще могли увидеть настоящий мяч, кто бы нам разрешил по нему ударить, не занимайся мы официально на «Фрезере»? Мы сами росли, ничего ни от кого не ждали — и было нам очень хорошо.