Вижу поле…
Шрифт:
Думаю, что и Кузьма в глубине души со мной согласен.
Но хорошо рассуждать, когда не ты отвечаешь за постановку всего дела, когда не с тебя спрашивают победы и очки, когда не с тебя «снимают голову» за поражения. Особенно ведь обидно, что и болельщики спокойнее относятся к потерянной командой игре, чем к потерянным очкам. А тренеру, конечно, страшновато оставаться без влиятельных союзников.
И все же, не испытав себя в большой тренерской работе, рискуя выглядеть наивным и поставить под сомнение свою предстоящую тренерскую деятельность, продолжаю думать, что правда за игрой.
В
И когда на международной арене побеждают, наконец, тбилисские динамовцы, которых столько упрекали за слишком уж большую самобытность, я, конечно, особенно радуюсь.
Тбилисцев хвалили всегда за стиль, но упрекали обычно за слабую волю. Но они — новое поколение, новый тренер — проявили волю, прежде всего, в том, что оставались верны своему стилю. Ну и выросли в такси верности как спортсмены…
…Я чувствую — пора заканчивать книгу. Мне кажется, что время работы над ней выбрано было удачно. Мы начинали в дни, когда я ждал ответа, решения — примут ли меня в число слушателей Высшей школы тренеров. Сейчас, однако, занятия уже в самом разгаре — и для продолжения книги остается только воскресенье. К тому же из-за новых забот, новых впечатлений уже и не так расположен бываешь к воспоминаниям.
Как-никак воспоминания в не преклонные еще годы все равно не заменяют непосредственного участия в событиях.
Я заметил, что особенно охотно рассказываю о годах, когда играл заметную, как мне кажется, роль в большом футболе.
Может быть, и мыслей о жизни и о игре у меня тогда было поменьше, но так вот получается: говорил я о том, что к давним временам относится, с гораздо большей уверенностью, чем о своем сегодняшнем дне.
Это, в общем-то, досадно — я же старше стал, умнее, опытнее. А говорю о понятом, наконец, и пережитом вдруг с какой-то неуверенностью. Но можно меня, наверное, и оправдать.
Ведь авторитет, заставляющий, надеюсь, читающих со вниманием следить за моим рассказом, приобретен во времена достаточно давние, особенно по футбольным меркам, где любое влияние, любая известность в большинстве случаев ненадолго.
И я не могу быть уверенным в том, что мои сегодняшние соображения о сегодняшнем футболе покажутся большинству интересными и важными, раз я сейчас как бы в стороне от большого футбола.
Но сам-то я не ощущаю себя в стороне от главных в нем событий…
…Я выхожу играть за ветеранов — и снова убеждаюсь, что качество, за которое меня всегда хвалили, остается при мне по-прежнему — я вижу поле.
Я вижу его не в прошедшем времени.
На футбольном поле я никогда не чувствовал себя одиноким, хотя и не всегда бывал так понят партнерами, как мне этого хотелось, но игра продолжалась, и я продолжал надеяться.
Надеюсь, я и сейчас, что жизнь моя, связанная с футбольным полем, позволит мне увидеть и понять еще многое…
Стрельцов захотел закончить книгу несколько неожиданно, не включив в завершающую главу — а была ведь такая возможность — почти ничего из того, что так или иначе вошло в его беседы с корреспондентами по ходу последних
Стрельцову не всегда удавалось высказать на словах свои всегда самостоятельные мысли о футболе, и он довольно спокойно относился обычно к тому, что отражены его соображения бывают в словах и фразах достаточно общих, не помеченных индивидуальностью.
Но в книге он настойчиво избегал общих мест и, конечно, не его вина, что перевод со «стрельцовского» оказывался достаточно приблизительным.
Утешением всем нам может, однако, послужить то, что истинно «стрельцовское» — не слова. Скорее уж — жест, движение.
Футбол Стрельцова — картина в картине всего нашего футбола.
Стиль игры Стрельцова вряд ли повторим, вряд ли воспроизводим в других измерениях, кроме сиюминутных измерений самой его игры. Думаю, что даже видеозапись, вырванная из контекста тех дней, в которые выходил на поле Стрельцов, без атмосферы ожидания тех дней, предвкушения их, не столь уж выразительной показалась бы нам сейчас.
Фотографии, сохранившие моменты его игры, интереснее всего в его собственной компоновке, окрашенные особой интонацией его личного комментария, — он редко обращался в наших беседах к старым фотографиям. Но запомнилось мне, как смотрел он на себя, схваченного изображением, — без видимой гордости, но с некоторым удивлением.
Влияние игры Стрельцова при всей невозможности копий, тем не менее, ощутимо и в нынешнем футболе. Не так заметно, как всем бы нам, наверное, хотелось, но кое-что сохранено от Стрельцова. Редко услышишь репортаж с матча, где бы пас пяткой не назвали «стрельцовским». И ведь не Стрельцовым лично удар пяткой изобретен, а вот запомнился больше всего в исполнении Стрельцова.
Не в каждом из наших разговоров, не в каждой из наших встреч в связи с подготовкой этой книги Стрельцов бывал одинаково словоохотлив — воспоминания далеко не всегда давались ему легко, иногда он и замыкался в себе. Ко и бывал же, однако, в своих рассказах почти столь же артистичен, как и на футбольном поле. Щедро, откровенно и безжалостно к себе порой делился тем, чего с трибун никак было не разглядеть, не разгадать.
Иногда он сам звонил — волновался за сроки сдачи рукописи. Иногда же казался равнодушным к судьбе книги, сильно сомневался — реально ли, возможно ли, удобно ли перед теми, с кем играл, рассказывать в ней все так, «как оно на самом деле было»?
Он подвластен бывал разным настроениям, но интуитивно определял: в каком настроении следует вести рассказ. Ему очень не хотелось той напраслины, что обычно возникает в разговорах, когда начинают ворошить прежние обиды, углубляются в историю собственных неприятностей…