Вижу поле…
Шрифт:
И все равно про меня говорили: лень, поза… Возможно…
Но из такой лени или позы я, случалось, выскакивал, как из засады.
Когда участие мое в большой игре давно закончено, могу еще признаться — у меня ведь плоскостопие.
Иногда после трудной игры я еле плелся — шаг сделать больно было. И кроссы в предсезонный период оказывались для меня пыткой.
Я обычно мог отыграть игру лишь в своем, найденном для себя режиме — и к нему себя соответственно готовил.
В игре я искал момент — то есть находил такие ситуации, в которых мое непременное участие могло привести к голу.
За мячом,
Но за тем мячом, с которым знал, что сделаю для нужного в игре поворота, для внезапного хода, я бежал, уж бедных своих ног не жалея, и к такому мячу редко опаздывал Мои партнеры на меня реже обижались, чем сидящие на трибунах специалисты и зрители.
Я стоял — берег силы. Но берег-то для момента, в который мог сам гол забить или отдать такой пас товарищу, что он больше не жалел о времени, потраченном на ожидание от меня мяча.
Все, что возможно, что казалось мне возможным сделать на поле, я уж пытался, скажу вам, сделать на совесть, что бы там ни говорили: стоит и прочее…
Мне казалось, что к сезону пятьдесят восьмого года я уже обрел в игре то, чего мне ранее недоставало. И не в том только дело, что поле я видел и знал, что хочу сделать с мячом. Дело, по-моему, в том было, что если прежде я еще мог пойти у кого-то на поводу, появись игрок, очень мне понравившийся, то теперь нет. Теперь я понимал: ни за кем и никуда. Я готов был решать все задачи, ясные мне на поле, самостоятельно. Пусть я и ошибался — без того в футболе не обойтись. Но я чувствовал: опекавшим меня защитникам следить за моей мыслью в игре становится все труднее.
Я нашел к тому времени свой стиль.
Стиль, как я это понимаю, — возможность и привычка находить на поле свои решения. И уж от этого идти к исполнению технических приемов.
Приемы теперь все чаще возникали для меня из самой игры и оказывались поинтереснее, чем разученные на тренировках, вернее, когда-то разученное видоизменялось в ходе игры до неузнаваемого. И в таком варианте уже принималось на вооружение для дальнейшего.
Ну, вот за пас пяткой меня чаще всего хвалили. Столько лет он получался у меня неожиданным для обороняющихся и своевременным для партнера — пас, например, Юре Савченко, когда он решающий гол «Пахтакору» забил в финале кубка шестьдесят восьмого года.
А как он возник у меня, появился, этот пас? Неожиданно — я его и не практиковал до игры с «Динамо» в первом круге первенства пятьдесят шестого года.
Нам с московскими динамовцами в те годы очень трудно игралось. Мы с Кузьмой считали, что Леве Яшину забить просто невозможно.
Про себя, конечно, считали. Вслух не говорили — забивать-то надо, мы форварды, на нас надеются. Но как забить — не знаем. Доходим до его ворот — начинаем мудрить. Не можем никак принять окончательное решение: когда бить…
…Иду я с мячом вдоль линии штрафной. Лева, как всегда, стал смещаться. А вся защита двинулась за мной. Кузьма остался сзади, за нами не пошел (с таким партнером всегда знаешь, что он в той или иной ситуации сделает, абсолютно ему доверяешь и смело идешь от обстановки к своему, к нашему то есть общему, решению — и сейчас я не вижу, но точно знаю, что Кузьма остался…). Я довел защитников до
Он прямо и влепил в «девятку» динамовских ворот.
Я к нему бросился, говорю: «Вот как только можно Леве забивать» (во втором тайме — мы 2:0 выигрывали — Яшин сам уже был виноват, расстроился и ошибся).
С тех пор я и почувствовал, что пяткой дела делать можно, но с умом, конечно…
Тренеры дают нам перед игрой верные указания, но в игре же все меняется.
И в игре надо самому непрерывно думать, иначе решения не примешь.
И думаешь. На одном краю игра не получается, не идет — попробуем другим флангом прорваться. Или перед игрой тебя ориентировали — этот защитник послабее, давайте используем слабое место противника. А начали играть, оказалось, что тебе с этим-то защитником и не справиться — никак его не пройти. Так чего же в соблазне упорствовать? Не испугайся, сыграй смелее против того, кто считается сильнее, вдруг он тебя испугается. Только чтобы не было такого — тебе поручено, ты и выполняешь, своей головы на плечах нет.
Тренеров, конечно, слушайся, но и — фантазируй. Без этого в футбол играть нельзя. Для того и совершенствуешь исполнение, чтобы быть в ладу со своей фантазией. Она тебя и направляет, если есть, и лучше всякого тренера ткнет тебя в недостатки твоей техники.
Иной, конечно, думает: не до фантазий, лучше я лишнее отработаю, отбегаю. Лучше я тренера своим старанием умаслю.
Фантазия, однако, необходима — и ее возможно развить. Если в нас с Кузьмой она как-то сразу дала о себе знать, то вот Валерий Воронин — тот трудолюбием вызвал в себе способность фантазировать на поле. И в лучшие годы бывал в этом смысле никем, пожалуй, не превзойден.
Если любишь в футболе Игру, любишь по-настоящему — свое найдешь непременно.
…Сезон пятьдесят восьмого года для «Торпедо», как и предшествующий, начался удачно. Мы делили со «Спартаком» лидерство. И, главное, играли в своем стиле. Молодежь почувствовала, что ее время наступает.
Нам с Кузьмой, конечно, потруднее стало играть. Защитники нас знали очень уж хорошо и обращались с нами жестоко, иного слова и не подберешь.
Но мы надеялись еще прибавить если не в силе и классе, то уж в понимании новых тонкостей игры наверняка.
Нам интересно было играть в усилившейся, омоложенной команде. Мы осваивали неожиданные для противников комбинационные ходы.
Ждали нас серьезные игры, в которых мы рассчитывали с лучшей стороны себя показать.
Кузьма, правда, и показал.
А мне за четыре дня до окончания сбора перед мировым чемпионатом пришлось с надеждами на выступление в Швеции и вообще с футболом расстаться.
Судьба? Или — что?
Автозаводская улица
Может быть в романе, специально посвященном середине пятидесятых годов, Стрельцов закономерно возник бы как действующее лицо и рассматривался бы в определенном социальном аспекте. Но эта книга — свидетельство самого Стрельцова. Он рассказывает в ней только о том, что стало его собственным эмоциональным опытом и вовсе не претендует на обобщения — к чему автор вовсе не склонен, не привык.