Вижу поле…
Шрифт:
А с другой стороны — чего нам терять? И так, и так — проигрываем.
Наши травмированные так себя ведут, что никак не скажешь про них: присутствуют. Они действуют. Про мужество Тищенко потом много писали. И ничего не добавишь — герой, да и только. Бледный весь от боли, больную руку здоровой придерживает, но дело свое знает. Видит, что на него болгары внимание перестали обращать, и открывается Сальников подумал-подумал и откатил ему мяч, Тищенко сразу же в центр выдал пас… Почему-то, вспоминая ту игру, ничего про Кузьму с поврежденным коленом не говорят, а не его бы понимание момента, вряд ли убежал тогда я с мячом
А потом Татушин Борис при продольном пасе успел вратаря болгарского опередить на сантиметр какой-нибудь, может быть, но достаточно оказалось — второй гол.
Болгары в слезы — никогда они так близко к цели не были. Но не судьба. Нам никак нельзя было тогда проигрывать.
Помню, когда в Мельбурн летели, вместе с нами в самолете оказался пятиборец — так он начал вдруг: что, мол, с вами, футболерами, носятся, да я один семь очков в общекомандную копилку за первое место принесу, а вы, если выиграете, что еще под большим вопросом, все вместе — и тоже семь. Надо же такое сказать!
Когда олимпийцев встречали во Владивостоке и после, всю дорогу до Москвы на каждой станции люди за много километров приходили, чтобы взглянуть на футболистов, — понятно стаю, что проиграй мы, как на прошлых Играх, многие не считали бы Олимпиаду по-настоящему выигранной.
Финальный матч тоже сложился трудно, но тут, может быть, и близость к золотым медалям немного помешала нашим. Югославы показались мне командой послабее, чем болгарская.
В финале я не играл. И до сих пор не знаю почему. Игорь Нетто мне тогда так объяснил: раз Кузьма травмирован, нет смысла разбивать спартаковскую «связку» Татушин — Исаев. Тренерам виднее. В финале центрального нападающего играл Симонян Я уже говорил, как отношусь к Никите Павловичу. Но если до пятьдесят шестого года я считал, что он играет лучше меня, то в олимпийском году я себя чувствовал посильнее, чем Симонян. Ну да что теперь рассуждать? Финал он сыграл хорошо. А как бы я сыграл — не проверишь…
Возвращались мы на дизель-электроходе «Грузия». Девятнадцать дней шли до Владивостока. Вот уж где повеселились от души — чего только не придумывали в пути.
Про все это тогда же и потом опять много писали в газетах и журналах. Как при переходе через экватор нас по традиции окунали в бассейн — Нептуном нарядился штангист Шатов — и прочее в том же роде.
Познакомился я в том плавании со многими знаменитыми спортсменами, олимпийскими чемпионами. Больше всех мне Владимир Куц понравился — отличный мужик, скромный. Держался просто, как и не он две медали золотые выиграл, а ведь потом так и говорили: Мельбурнская олимпиада — олимпиада Куца.
Веселились мы, правда, до экватора, а дальше — шторма начались. Зима все же — Игры закончились восьмого декабря. Многих укачало — до Владивостока лежали в лежку.
Во Владивостоке такое началось! Встречали нас, как героев. Как я уже отмечал: к футболистам наиболее восторженно относились. Все хотели нас поздравить, поговорить с нами.
Новый, пятьдесят седьмой год мы встречали трижды: по-дальневосточному, по-сибирски и по-московски.
На Комсомольской площади, у трех вокзалов, когда поезд с олимпийцами пришел, был митинг многотысячный.
И дальше — сплошные торжества. Нас орденами наградили — меня и Кузьму «Знаком Почета».
Забывались существенные подробности
Отчасти так оно и есть, но только лишь — отчасти.
Не в каждом времени (в заметном, ощутимом всеми временном отрезке — так скажем для определенности) существует талант спортивный, символизирующий что-то новое, примечательное для тех, кто занят совсем в других областях, отраслях, дисциплинах.
Конечно, футбол (как мы уже говорили, приносящий популярность в укрупненной, заранее заданной популярности самого жанра) — особая статья.
Великим игроком становятся в молодые годы — и величие лимитируется возрастом очень уж заметно и жестоко.
Слава и вообще-то, наверное, лестница, где ступени, ведущие вверх, незаметно для самого шагающего начинают вдруг сводить его неумолимо вниз.
В славе, особенно в славе молодых людей — а в футболе, в спорте только молодые, — верных и надежных ориентиров вовсе мало, много видимых в дни восхождения друзей, но спасительные советы редки.
Для славы не существует опыта. Советы дают в большинстве случаев те, кто сами знаменитыми никогда не были.
В славе трудно приходилось, по свидетельству знаменитостей, всем без исключения.
Возвращаясь сейчас к лучшим годам Эдуарда Стрельцова, нам хотелось бы, конечно, многое списать на медные трубы Желание не оригинальное — существует расхожее мнение про «груз славы», оказавшийся непосильным.
Ко отмени кто-нибудь, появись такая возможность, медные грубы — выиграл бы от этого футбол?
Реален ли праздник удачи, праздник самой игры — пусть даже игры случая — без этих труб?
Нет, ведь трубы эти почти так же нужны, как мяч.
Поэтому ничего не будем на них списывать — ни на трубы, ни на мяч.
Трубы, между прочим, и до Стрельцова звучали, и после…
И многие, да и сам-то Стрельцов в конце концов (о чем и книга) с честью дошли до завершения своей спортивной карьеры.
Можно, конечно, попробовать обвинить в некоей педагогической беспомощности людей, руководивших Стрельцовым на том этапе его судьбы, сказать, что они не уберегли…
Но так ли оно?
Константин Бесков, когда пришел в «Торпедо», где верховодили Иванов со Стрельцовым, еще только начиная как тренер, но вряд ли он был тогда (в недавнем прошлом знаменитейший игрок московского «Динамо») менее тверд и самолюбив, чем теперь? Известно, что он не побоялся вступить в конфликт с ведущими игроками «Торпедо», хотя влияние их в тот момент казалось бесспорнее, чем тренерское.