Вижу поле…
Шрифт:
На поле нас с Кузьмой от черновой работы освобождали. Но всего остального, связанного с игрой, мы никогда не гнушались — у нас в тогдашней команде и не было в отношениях между игроками такой уж субординации…
Конечно, борьба за влияние в команде идет всегда — между старшими и младшими, между ведущими и середнякам», случается, и лидеры между собой возню затеют Мы же с Кузьмой во всем были заодно…
Насчет же нескромного в поведении на людях…
Допускаю, что-то такое могло показаться — в молодости
Все тогда тем более в новинку было — и соблазн, конечно, костюмчик хороший завести, рубашечку понаряднее и все прочее. В «Торпедо»-то я в ватнике пришел, с деревянным чемоданом. И не исключаю — парень я был молодой, необученный — выглядел слишком уж по-пижонски браво. Кок себе соорудил, как тогда модно было причесываться…
Но куда и когда, главное, мне было ходить в таком виде — сборы же непрерывно. К первенству мира готовимся, в первенстве Союза выбиваемся в лидеры — работа большая и усталость соответственная.
Сейчас жизнь на сборах поинтереснее, тренеры стараются как-то ее разнообразить, артисты приезжают, например. А тогда что же, кроме тренировок, кроме общефизической подготовки. Домино, книжку почитаешь, шары на бильярде погонял — и лег, отдохнуть надо! Нагрузки были уже значительные, почти как сейчас.
А в город вырвался — домой забежал, баня обязательно, массаж…
Да, обедали в свободный день обычно в ресторане — ели вкусно.
Но до чего же было обидно прочесть в газете про какие-то баснословно дорогие салаты, которые якобы для меня ничего не составляет заказать.
До сих пор не пойму — кому было нужно выставлять нас перед людьми бездельниками, прожигателями жизни?
В другом бы случае не стал бы этого вспоминать — ничего в том приятного. Но уж после попреков салатами замечу, что рос я без отца. Мать инфаркт перенесла, астмой болела, получила инвалидность, но работала — сначала в детском саду, потом на «Фрезере». И я после семилетки сразу пришел на завод, стал слесарем-лекальщиком. А до того — и война, и разруха. Ходил черт те в чем. Жрать, простите, нечего было — жмых грыз…
Но я так, для справки — не жалуюсь, не я один так жил в те годы.
А вообще-то я не считаю, что человек только тогда все может прочувствовать, если голодал и бедствовал.
Вот смотрю: сын мой, Игорь. Никаких вроде проблем: сыт, обут, в джинсах. Не знает ни в чем отказа у отца-матери, не говорю у бабушки (моей мамы). Но парень-то неизбалованный, неиспорченный. Посерьезнее, пожалуй, чем отец в его годы, — за сборную я играл, но студентом не был, а он в институте учится. И, как я, без футбола не может — играет за юношескую «Торпедо».
Вино… Хотелось бы обойти этот вопрос — не обернется он здесь приятным для меня разговором.
О вине вина перед футболом кто же лучше скажет, если не мы? Кто —
Несколько лет назад я прогнал из летнего лагеря сына моего близкого товарища, способного, на мой взгляд, к футболу молодого парнишку, которого знал с детских его лет.
Прямо ему сказал: «Уезжай, а с отцом я сам объяснюсь».
Человек я отходчивый. И особенно строгим педагогом меня, при всем моем желании иногда таким быть, никак не назовешь. Конечно, с этим симпатичным мне парнем прежде, чем так вот поступить, я не раз по-хорошему, по-домашнему беседовал, спрашивал: «Что тебе, Миша, нужно? Все же тебе дано — занимайся, играй».
А он ко мне после всех моих разговоров подходит, показывает перебинтованное колено и говорит: «Я, Эдуард Анатольевич, не могу сегодня тренироваться…» Вечером выхожу — вижу, он с девчонками сидит возле леса: и бутылки при них… Ну, я и прогнал его. Жалко было, но прогнал окончательно — не мешай, не порть мне здесь остальных.
Но помню, как будучи вторым тренером «Торпедо», я поспорил с Кузьмой, который был старшим тренером, когда он принял подобное решение насчет способного, молодого (но постарше, конечно, Миши) парня, нарушившего режим.
Я Кузьме тогда сказал: «Будь ты с теми беспощаден, кто не умеет и не хочет играть, а пьет, но подумай о тех, отнесись как умный старший, виды повидавший человек, к тем, кто нужен футболу, кто не может без футбола, кто хочет стать игроком, но вот по молодой глупости сорвался — выпил».
Я привел два примера и ожидаю теперь вопроса: «А сами то вы, Эдуард Анатольевич, если не секрет?..»
Не секрет — и я не безгрешен.
Но рискну утверждать, что во всем, с вином связанным, я перед самим собой бывал виноват в большей степени, чем перед футболом, перед товарищами, с которыми вместе играл.
Никогда футболу я ради вина не изменял.
Один-единственный раз по-настоящему я оказался виноват перед футболом из за вина — тогда в Тарасовке, весной пятьдесят восьмого года. И как был за это наказан!
Конечно, вред, наносимый нашему здоровью вином, на футболе рано или поздно обязательно сказывается и любая, даже малейшая необязательность наша по отношению к режиму в конечном итоге вредит нашей игре.
Но настоящий игрок тем и отличается от ненастоящего, что знает себя и знает, как надо готовить себя к игре. Как себя перебороть в слабостях, когда того требует дело.
Знаю, позиция моя покажется спорной. Особенно тем, кто привык говорить вслух только категорически.
Но я-то сказал, вступая в этот разговор, что не буду обходить тему, которую и без меня достаточно часто затрагивают, коснусь проблемы, которую люди поумнее меня никак не решат.