Винг
Шрифт:
Она подняла глаза на брата, долгую минуту пристально смотрела на него через зал, и Эдвард опять увидел ее такой, как два года назад, когда она сказала, что любит его.
Наконец, Бренда заговорила:
— Я верю ему, ваше преосвященство! Не мог он убить отца! Просто — не мог! Не тот человек!
Она пошатнулась и завалилась набок. Дэн рванулся, хотел ее поддержать, но она мимо его рук опустилась на пол. Отец Бартоломью, семеня, побежал через зал. Эдвард тоже сделал шаг к сестре и ощутил на локтях руки стражников шерифа.
Епископ
— Не чаял я, что отыщутся… Но изреченное мною да сбудется! Назначаю на завтра Божий суд!
Эдвард увидел. как закрыла лицо руками сидящая на полу кузина, и резко выпрямился над ней отец Бартоломью.
Глава сорок шестая. Вода и огонь
Епископ назначил испытание Эдварда Божьим судом на полдень завтрашнего дня.
Он будет считаться невиновным и полностью оправданным, если возложит ладонь на горящие угли, и продержит ее там, пока не прочитают "Отче наш" и "Верую", и Господь в милости и могуществе своих убережет грешную и бренную десницу раба своего Эдварда от ожогов и ран. Означенное состоится на базарной площади Шеффилда, на помосте, откуда глашатаи читают указы. Так гласил приговор.
Эдварда снова отвели в тюрьму. Ему удалось на несколько секунд приблизиться к сестре, он хотел поблагодарить ее, но она отвела глаза, словно опять усомнилась в нем, а Дэн мрачно уставился на недруга.
После обеда в камеру явился старый священник. Он сел напротив своего любимца, пристально посмотрел на него, пожевал сухими морщинистыми губами и спросил:
— Ну, Эд, мой мальчик, что делать будем?
— Не знаю, отец! Правда, я не знаю!
Эдвард охватил голову руками, долго молчал, затем, подвинувшись ближе к старику, начал распускать шнуровку:
— Я еще не показывал вам, отец! — сдернул с искусственной конечности замшу. — Вот, смотрите! — поднес мертвенно белоснежную кисть к носу отца Бартоломью.
Тот отодвинулся и невольно перекрестился, заворожено глядя на нее:
— Свят, свят, свят! Почему такое?!
— То, что я рассказал на исповеди, правда! Вы же мне поверили тогда!
Священник кивнул, на носу у него выступили мелкие бисеринки пота:
— Поверил, сын мой, да только верить-то — одно, а узреть воочию — иное! Да эдакую длань и на жаровню класть не надо, и так все ясно будет… Ох, грехи мои… Погоди-ка, помолюсь я, авось Господь и надоумит, как поступить…
Эдвард, с отвращением глядя на протез, сказал:
— А как ни делай, все плохо! Левую вместо правой возложить на жаровню? Так ведь и сгорит рука-то! Ну, кто я такой, чтобы Господь для меня чуда не пожалел? Не святой ведь, не праведник! Значит, виновен! Попробовать провести всех? Правая-то, чтоб ее, огня не боится! Ну, положим, оправдают… Да Бога-то не надуешь!
Старик поднял на него бесхитростные глаза:
— Подожди, дай поговорить с Ним,
Эдвард сосредоточенно ковырял ногтем известку в пазах между камнями стены, крошил пальцами. Белая рука посерела от пыли, он дунул на нее. Старик раздражал его невозмутимой уверенностью в Божьей поддержке, уверенностью, какой у него самого, увы, отнюдь не было…
Тот наконец повернулся к юноше:
— Ты, Эд, и вправду, считаешь, что твоя машина от Бога?
— Эх, раньше искренне думал, что да, — кивнул сакс. — А сейчас даже и не знаю… Я старался не грешить, как стал таким…
— Значит, решаем: от Бога! А раз так, не беда немного словчить. Мы же не знаем, что Господу угодно. Но если Он — старик поднял палец вверх — пожелает, чтобы все узрели машину, тебе ее не спрятать, можешь поверить!
— Но это же Божий суд! Как здесь жульничать!
Отец Бартоломью лукаво усмехнулся:
— Вот именно, что Божий! Значит, если Господь не дозволит схитрить, так хоть тресни, а не сможешь!
Протянул свою сухую коричневую руку к белой искусственной длани Эдварда, подтащил ее поближе к глазам:
— И что это она такая белая? Не могли покрасить, что ли?
— Краска не держится… — буркнул сакс. — А материал огня не боится, можно греть.
— То есть, как это не держится? — старик пальцем провел по гладкой поверхности. — Вот, я же вижу, запылилась!
— Можно, конечно, подкрасить ненадолго, — сказал Эдвард, — но если потереть, все слезет.
— А нам и не надо надолго! — хлопнул его по плечу отец Бартоломью. — И тереть не станем, побережем! Ну, скажу: Бог тебя хранит! Чем вот только покрасить? Календулой, что ли?
— Ага! — скептически сказал Эдвард, почти против воли включаясь в разработку хитрости. — Что я, китаец желтый? Видел я их, косоглазых, в Палестине… Персы — те пятки и ладошки хной красят… Но очень ярко получается… Да нет, все не то!
— Придумал! — сказал священник. — Схожу к Бренде, поговорю, пусть она даст мне румян и притираний…
— Нет! — покрутил головой Эдвард. — У нее все больше чистотел, чтобы веснушки сводить, и череда от прыщей, да и Дэн узнает. Вот если, как яйца на пасху…
— Точно! — оживился старик. — Луковая шелуха, знаешь, здорово въедается. Сразу не сойдет, а румян я куплю в лавочке. Мы ими колер пустим!
— Ну, я пошел! — он встал. — Попрошу, чтобы свечей разрешили побольше сюда взять, помолиться. Еду-то тебе в чем носят?
— В плошке, в глиняной! Ее на свечах не прогреешь…
— Я медный котелок найду, маленький, лишь бы рука влезла…
Эдвард хмыкнул:
— Кощунствуем мы, отче! На церковных-то свечах шелуху варить…
— А мы и помолимся, пока она кипит, чтобы отпустил Господь грехи наши…
Он вышел. Эдвард натянул перчатку, подумал, как хорошо, что он рыцарь. С простым йоменом в тюрьме так не церемонились бы. Первым делом хорошую одежду сдернули бы и машину нашли. Да и сидел бы он не один.